Древняя история народов нашей Родины, вопросы их происхождения и формирования их культуры являются важнейшими темами советской археологической науки. Археологические исследования дают пока основной материал для освещения этих вопросов и позволяют наметить с большей или меньшей точностью этническую историю крупных территорий. К числу важнейших тем этого рода принадлежит этническая история Волго-Окско-Клязьминского междуречья, приводящая к образованию здесь великорусского населения. Актуальность этой темы едва ли нуждается в доказательствах — она, по существу, дает ответ на вопрос о природе той важнейшей части русского народа, трудом которой были заложены основы русской государственности на северо-востоке и создана блистательная культура Владимиро-Суздальской Руси, сыгравшая выдающуюся роль в процессе формирования общерусской национальной культуры. В то же время эта тема крайне сложна: обширный район Междуречья являлся зоной соприкосновения и взаимодействия аборигенных племен финно-угорской группы и славянского населения, колонизационные потоки которого с конца 1 тысячелетия н. э. /1/ двинулись в Поволжье и с ходом истории все усиливались. Формула «Повести временных лет» о «первых насельницах» этой обширной территории—племенах мери и муроме, где позже, в итоге славянской колонизации, образовалось сильнейшее феодальное русское Ростово-Суздальское княжество, определяет основные сюжеты исследования. Географические рамки исследования определяются, в основном, древней территорией Ростово-Суздальского княжества, а по современному районированию территорией пяти центральных областей: Ярославской, Костромской, Ивановской, Владимирской и частью Московской. Однако, характеристика сложного по своей природе этнического состава населения Междуречья не может быть дана лишь в очерченных выше географических рамках. Этническая история тесно связана с развитием материального производства и культуры. Неравномерность исторического развития тех или иных племен, определяемая естественно-географической обстановкой, вызывает потребность связей с другими племенами, обмена продуктами производства, или сырьем для него, Эти, уже достаточно широкие культурные связи племен Междуречья, в первую очередь с родственными восточными племенами Прикамья и Приуралья, с одной стороны, и славянскими племенами Верхнего Днепра и Приильменья, с другой,— играют важнейшую роль в формировании этнических особенностей населения изучаемой области. Отдельные наблюдения ряда ученых (А. А. Спицын, П. П. Ефименко, П. Н. Третьяков /2/, А. П. Смирнов /3/ и др.), касающиеся черт, роднящих культуру племен междуречья Оки и Волги с культурой восточных районов, были уже сделаны, но эти наблюдения не повлекли пока за собой разработки вопроса

*/1/ На территории Междуречья пока не известен ни один славянский памятник древнее Х в. н.э. Поэтому мы не разделяем мнения тех ученых, которые относят славянскую колонизацию Западного Поволжья к более раннему периоду. Этот вопрос будет подробно разобран ниже. /2/ П. Н. Третьяков. К, истории племен Верхнего Поволжья в первом тысячелетии н. э. МИА, № 5. Л., 1941. /3/ А. П. Смирнов. Очерки древней и средневековой истории народов Среднего Поволжья и Прикамья. МИА, № 28. М.—Л.. 1952.

(С.5) об истоках и причинах этих сходств. Поэтому задачей нашего исследования является, как систематизация уже сделанных наблюдений, так и их пополнение, расширение и изучение на этой основе взаимосвязи племен Междуречья с их близкими и удаленными современниками. Таким образом, наша тема требует достаточно широкого территориального охвата археологических фактов. Поставленная задача — раскрыть основные линии этнической истории населения Междуречья, направления этнических и культурных связей, ставит нас также перед необходимостью широкого хронологического охвата темы. Нам приходится включить в круг исследования пору формирования племен и целиком время их развития и расцвета. Следовательно, применительно к нашей конкретной теме, мы должны хотя бы бегло коснуться раннего периода местной истории — от конца эпохи бронзы и раннего железа до начала 1 тысячелетия н. э. Краткому изложению основных этнокультурных явлений этого периода посвящены I и II главы работы. Позднюю грань исследования определяет время возникновения и расцвета Ростово-Суздальского княжества, когда процесс упрочения в нем феодальных порядков ускорил процесс сближения местных этнических элементов с вливавшимися в Междуречье славянскими колонизационными потоками. Таким образом, хронологические рамки нашей темы охватывают и XI—XIII столетия. Изучение культурной и этнической истории вообще и данного района в частности может быть успешным лишь при совместной согласованной работе археологов, антропологов, этнографов и языковедов. Попытка разрешить эти вопросы в свете данных только археологии может привести к односторонним и недостаточно обоснованным выводам. Поэтому мы посильно привлекаем этнографические материалы и данные антропологии но интересующему нас району, поскольку они разработаны и имеются в публикациях. Многочисленные и яркие «этнографические» пережитки, утерявшие непосредственную связь с реальной жизнью, помогают ретроспективно восстановить явления древней культуры, идеологии и быта. К сожалению, история языка изучаемой территории еще почти не разработана и опереться на заключения лингвистов мы не можем. Однако и основной для нашей работы археологический материал далеко нс удовлетворяет предъявляемым к нему требованиям. Главным препятствием для всесторонней разработки темы является и теперь отсутствие широко поставленных археологических разведок и раскопок на изучаемой территории. Учтенный и рассмотренный нами фонд археологических памятников территории Междуречья выражается в значительной цифре свыше 2000. Однако большая их часть изучалась в дореволюционное время и их научная ценность очень часто снижена неудовлетворительным состоянием документации: многие из них лишь учтены, но не изучены. Крупные пробелы в археологической карте также ограничивают возможности исследования. Поэтому наша работа не может претендовать на исчерпывающую разработку темы, которая пока невозможна по состоянию источников, да и вообще непосильна одному исследователю, но может быть осуществлена лишь силами коллектива ученых разных специальностей. В особенности необходим союз археологов и языковедов. Поэтому, в силу изложенных обстоятельств, мы ставим перед собой более скромную и ограниченную задачу. Прежде всего, мы делаем попытку суммировать, исторически систематизировать и осмыслить накопленный археологический материал по интересующей нас территории Междуречья. В итоге этой работы мы даем четыре археологических карты, которые отвечают основным этапам этнической истории края. В работе над картами большую помощь оказал А. С. Амальрик, которому приношу сердечную благодарность. Карта № 1 (I-V вв. н. э.) фиксирует период расцвета так называемой дьяковской культуры, в памятниках которой мы впервые, хотя еще на незначительном материале, можем уловить этнографические черты мери. На карте № 2, охватывающей период с VI по IX в., показаны памятники позднедьяковского этапа и синхронные им могильники мери и муромы. Тема о дорусском населении Междуречья—главнейшая, а в ней первое место занимает вопрос о мере. К этой теме подходили не раз еще дореволюционные лингвисты, археологи и историки. Оформились две основные концепции — о финской (М. Кастрен) и угорской (Д. Европеус) природе ме- // (С.6) рянского племени. Было ясно осознано значение этого дорусского населения Междуречья в формировании великорусской народности (А. А. Спицын, В. О. Ключевский) и сделаны попытки выявить некоторые черты аборигенного населения этой области. Однако эти наблюдения не вытекали из широкой постановки проблемы этнической истории края в целом. Не была она поставлена и в советской науке, которая, однако, сделала очень много для ее решения (работы П. П. Ефименко, П. Н. Третьякова, А. П. Смирнова, Я. В. Станкевич и др.). Основной же интерес исследователей был привлечен к теме о славянской колонизации, которая заслоняла вопрос о местном населении, а порой приводила к переоценке значения «славянских элементов» в раннюю пору (IV—VI вв. н. э.). В главах III - VI мы пытаемся осветить процесс формирования этнического облика мери, дать характеристику культуры этого крупнейшего племенного образования северо-востока Руси и его этнокультурных связей. Меньше внимания мы уделяем муроме (главы VII—IX), характеристике которой будет посвящена специальная монография А. Ф. Дубынина. Поэтому в нашей работе мы рассматриваем лишь дискуссионный вопрос об этнической принадлежности муромы, которая считается либо самостоятельным племенем, либо относится к числу мордовских племен, одновременно мы делаем попытку охарактеризовать экономику, культуру и быт муромы на материале пока единственного исследованного муромского поселка Х в. - Тумовского селища (гл. IX). Второй важнейшей темой этнической истории Междуречья является проблема славянской колонизации, определение ее истоков, этапов и характера. Для ее разработки уже были сделаны серьезные подготовительные исследования как археологами (А. А. Спицын, П. Н. Третьяков, Я. В. Станкевич и др.), так и лингвистами (А. А. Шахматов, А. И. Соболевский). Эта тема рассматривается в главах Х—XII. Использованные для ее освещения археологические памятники сведены на двух картах—третьей и четвертой. Карта № 3, включающая памятники короткого периода Х — начала XI в., фиксирует первый поток славянской колонизации в мерянские земли. Он идет, главным образом, со стороны кривичей. Основные памятники этой поры-курганы с трупосожжениями. На этой же карте дана топография монетных находок, отражающих неослабевающие, а может быть и усиливающиеся связи с востоком (Прикамьем). Наконец, четвертая карта, охватывающая период XI—XIII вв., фиксирует два параллельных процесса. Один — это славянская колонизация со стороны волжско-днепровских верховьев (кривичи) и мощный колонизационный поток из новгородских земель. Второй процесс - это расселение уже осевшего в центре Ростово-Суздальской земли славянского населения на ее глухие окраины. Этот вторичный процесс деколонизации, начавшийся с конца XI в., был связан с бурным развитием феодализма. Археологические памятники этого периода отражают ассимиляцию славянами местного населения, ее неравномерность и разную степень интенсивности. Центральной темой и здесь является историческая судьба мерянских племен и их значение в сложении русского населения северо-востока. Если, по состоянию источников, нам не всегда удалось убедительно аргументировать некоторые наши выводы и достаточно подробно проследить более чем двухтысячелетнюю историю обширного края, то ее основные линии, ее схема вырисовывается теперь, на наш взгляд, с достаточной ясностью. Эта схема может послужить основой для будущих исследований по данной теме, для планомерных и систематических поисков недостающих памятников и утерянных звеньев. Эти будущие исследования могут подтвердить, или детализировать одни наши выводы, уточнить или опровергнуть другие. В нашей работе попутно затрагивается много вопросов, каждый из которых заслуживает специального исследования. Многие из этих вопросов являются дискуссионными. Хотелось бы поэтому надеяться, что настоящая работа побудит ученых смежных дисциплин и, в особенности, языковедов, энергично и согласованно заняться разработкой этой важнейшей темы, для которой наша книга, по существу, является лишь введением // (С.7).

Ананьинская культура Прикамья и Западного Приуралья (VIII—III вв. до н. э.), развивавшаяся на основе культур предшествующей ей эпохи бронзы, характеризуется прочным внедрением в быт населения железных орудий и комплексным хозяйством, основой которого было мотыжное земледелие и скотоводство/1/. Общему подъему уровня хозяйства и экономики ананьинских племен сопутствовали также изменения в области охоты, которая с основном приобрела значение пушного промысла/2/ стимулированного интересами торгового обмена с югом. Возникшие еще в эпоху бронзы связи приуральского населения с другими племенами окрепли и расширились. Археологические данные позволяют проследить связи ананьинцев не только с племенами соседних областей, но и с населением более отдаленных территорий: Сибири, Кавказа, побережья Белого моря, Финляндии /3/. К числу наиболее ранних связей, возникших еще в эпоху бронзы, относятся, несомненно, связи населения Прикамья с Кавказом /4/ и Поволжьем. Как мы уже говорили, один из древних, хорошо освоенных речных путей соединял бассейн Верхней Камы через реки Вычегду и Сухону с озером Белым и Лаче /5/ (см, рис. 1), а через южные разветвленные притоки этих рек, имеющих удобные волоки,— с северным Заволжьем. Южный Волго-Окский путь связывал Нижнее Прикамье с территорией Волго-Окского междуречья, т. е. с будущей муромской и мерянской землями. Эти связи ананьинских племен с западом, документируемые находками медно-бронзовых орудий и керамики ананьинского типа, носили, очевидно, характер постоянного общения, возможно связанного с поселением ананьинцев в родственной среде финно-угорского населения Волго-Окского междуречья и Северного Заволжья. Западная граница расселения ананьинских племен проводилась многими исследователями по Ветлужско-Унженскому междуречью/6/. Собственно говоря, Поветлужье входило в ананьинскую, т. е. Приуральскую культурную область с несколько своеобразным типом памятников, представлявших со- // (С.22)

*/1/ А. В. Збруева. История населения Прикамья в ананьинскую эпоху. МИА, № 30. М., 1952, стр. 45; А. П. Смирнов. Очерки, стр. 61. /2/ А. В. Збруева. Указ. соч., стр. 50. /3/ Там же, стр. 164 и сл. /4/ Там же, стр. 164—170. /5/ Е. И. Горюнова. Мерянский могильник на Рыбинском море, стр. 153; А. В. Збруева. Указ. соч., стр. 184. /6/ О. Н. Бадер. Древнее Поветлужье; его же. Городища Ветлуги и Унжи. МИА, № 22. М 1951. стр. 150—151, рис. 30.

бой локальный вариант ананьинской культуры. Отличительная их черта — особый тип керамики, лишенной характерного для ананьинской посуды воротничка (валика) на шейке и богато орнаментированной оттисками шнура и двойного гребенчатого штампа в сочетании с ямками. Такая керамика хорошо представлена в материалах из нижних слоев Одоевского и Богородского городищ, однослойного Русенихинского городища и позднего слоя Пановской стоянки /7/. Аналогичная керамика была найдена также на правом берегу Волги, против устья р. Ветлуги, на городище Копань близ г. Козьмодемьянска/8/. В бассейне р. Унжи, вследствие слабой изученности территории, памятники ананьинской культуры пока не известны. Однако есть основания предполагать, что близкое к Поветлужью Костромское Поволжье, связанное с Ветлугой разветвленной системой ее притоков, а также притоков Унжи и Костромы, входило в пределы уральской культурной области, или по крайней мере было пограничной территорией, на которой происходил стык двух культур — ананьинской и раннедьяковской. Естественно, что материалы костромских памятников этой поры отражают культурную и этническую пестроту оставившего их населения. Так, часть керамики селища Быки у д. Брюхово близ Галичского озера по составу теста, форме и орнаменту очень близка керамике из второго и третьего слоев Одоевского городища на Ветлуге/9/. Глиняная посуда из II Сокольской стоянки (селища) близ г. Юрьевца на Волге /10/ (см. рис. 7) имеет ближайшие аналогии среди керамики костеносных городищ Вятско-Камской территории. Вместе с тем на круглодонных чашевидных сосудах этого селища можно встретить сетчатые отпечатки, характеризующие дьяковскую керамику. К этой же группе памятников, сочетающих элементы ананьинской и дьяковской культур, относятся, видимо, и все стоянки раннего железного века в Костромской низине (Ватажка, Шуньга, Станок, Борань)/11/. Близкая по типу посуда была найдена в древнем горизонте культурного слоя Минского городища под Костромой (рис. 6, 10, 11)/12/. Часть керамики из раннего городища у с. Городище на правом берегу Волги, против Костромы, имела характерный для ананьинской посуды, воротничок вокруг горла /13/. Незначительное число обломков типичной ананьинской посуды обнаружено и среди керамики Кондраковского городища на Оке под Муромом /14/. Сосуществование на территории одного городища двух типов глиняной посуды, характерной, с одной стороны, для ананьинских, а с другой,— для дьяковских поселений, свидетельствует не только о культурной общности, но и об этнической смешанности населения. Большая часть перечисленных выше памятников находится в Костромском и Ивановском Поволжье. Кондраковское городище расположено в низовьях Оки близ Мурома, неподалеку от места находки бронзовых ананьинских кельтов (в погребальных комплексах Младшего Волосовского могильника)/15/. Районы эти наиболее близки к коренной ананьинской территории, соединены с ней водными путями; они, по-видимому, имели живую постоянную связь с населением как Поветлужья, так и Приуралья. Мы не располагаем пока достаточным вещевым материалом, чтобы проследить пути связей ананьинцев с собственно Верхним Поволжьем. Отдельные металлические вещи, характерные для ананьинской культуры (копья, кельты), спорадически встречающиеся и в очень отдаленных от Прикамья районах и свидетельствующие о развитии и направлении торговых связей ананьинцев, не показательны для установления их племенной общности с инокультурными племенами. Гораздо надежнее в этом смысле аналогии

*/7/ М. В. Воеводский. Краткая характеристика керамики городищ Ветлуги и Унжи. МИА, № 22, стр. 159 и сл.; О. Н. Бадер. Древнее Поветлужье. стр. 152. /8/ Раскопки Е. И. Горюновой. Материал хранится в Козмодемьянском музее Марийской АССР. /9/ М. Е. Фосс. Итоги Галичской экспедиции. КСИИМК, вып. XXVI, 1949, стр. 39; ср. М. В. Вое- водский. Краткая характеристика, стр. 163—165. /10/ Отчет о работах Горьковской экспедиции. МОА ИА, ф. 1, № 1041. 1954, л. 35. /11/ Там же. Материалы ранних раскопок В. И. Смирнова хранятся в Костромском краеведческом музее. /12/ П. Н.Третьяков. К истории племен верхнего Поволжья. МИА, № 5. Л., 1941, стр. 30. /13/ Коллекции Костромского музея. /14/ Коллекции Муромского музея. /15/ А. В. Збруева. История населения Прикамья, стр. 186; А. П. Смирнов. Очерки, стр. 38, табл. X.

(С.23) Рис. 6. Керамика из ранних слоев верхне-волжских городищ "дьяковского" типа.

(С.24) в керамике и особенно в стиле ее орнаментики, которая в силу родовых традиций не могла быть предметом заимствований и поэтому более точно отражает родственные связи даже разобщенных групп населения /16/. Среди древних керамических комплексов верхневолжских городищ выделяется часть посуды, по форме, пропорциям и орнаменту весьма близкая приуральской. В керамике городища у с. Городок (на правом берегу Волги, в районе железнодорожной станции «Волга») и в керамике нижнего слоя городища «Топорок», у с. Городище в 5 км ниже г. Калязина, отмечаются пережиточные формы круглодонной посуды, гребенчатый и шнуровой орнамент, образующий опоясывающие верхнюю часть горшков прямые и ломаные линии, иногда сочетающиеся с неправильными ямками (рис. 6). Как по форме, так и по орнаменту посуда эта весьма близка ананьинской /17/. Отдельные фрагменты ананьинской керамики встречены и на Пекуновском городище близ г. Кимры /18/. Среди материалов верхневолжских городищ (Черная гора, Топорок)/19/ изредка встречаются и медно-бронзовые изделия камских типов (см. рис. 9, 1—12) и близкие к ананьинским формы костяных наконечников стрел и гарпунов /20/. Все эти, пока еще малочисленные данные свидетельствуют о связях ананьинских племен с раннедьяковским населением Верхнего Поволжья, т. е. о продолжении традиции, возникшей еще в предыдущий период. По мнению О. Н. Бадера, эти связи ананьинцев с племенами, оставивившими нам древние памятники дьяковской культуры, носили характер «деловых» торговых сношений/21/. Нам представляется, что основой, стимулом этих связей, как и в предшествующую эпоху, являлся металл — медь, которая в виде готовых изделий и слитков, т. е. сырья, поставлялась из Приуралья племенам лесного севера Европы. Присутствие среди культурных остатков верхневолжских городищ хотя бы небольшого процента ананьинской керамики и ананьинских украшений скорее свидетельствует в пользу передвижения небольших групп уральского населения на запад и оседания его в области Поволжья, которое было вызвано, по мнению О. Н. Бадера, толчком из-за Урала (VIII—VII вв. до н. э.) /22/, но которое автор ограничивает, однако, р. Ветлугой. Естественно, что в ближайших к ананьинской территории пограничных районах примесь ананьинских элементов должна была преобладать. Сюда, в дьяковскую среду, легко проникали и на более или менее длительное время обосновывались отдельные группы ананьинцев. Возможно, они принесли с собой и ремесленные навыки в области металлургии меди, которые были усвоены и получили дальнейшее развитие в среде местного населения — мери и муромы. О высоком уровне медеплавильного и ювелирного дела у этих племен ярко свидетельствуют находки производственного инвентаря литейщиков и ювелиров, особенно многочисленные в памятниках позднейшего периода, когда спрос на медно-бронзовые изделия (преимущественно украшения) стал удовлетворяться в основном местными мастерами. Для решения вопроса о культурной и этнической общности населения верхне-волжской и камской территории большое значение имеет язык. К сожалению, эта область финно-угорского языкознания почти не разработана. В. В. Гудкова-Сенкевич, занимающаяся вопросами финно-угорской языковой общности, высказала предположение, что односложные слова современных народностей, говорящих на пермских и угорских языках, и аффрикаты пермских языков, представляют собой «реликт» языка древних ананьинцев /23/. Предположение, что язык ананьинцев относится к группе близких друг другу пермских и угорских языков, представляет

*/16/ М. Е. Фосс. Культурные связи Северо-Восточной Европы во II тысячелетии до н. э. СЭ, 1948, № 4, стр. 35; е е ж е. Древнейшая история севера Европейской части СССР, стр. 64 и сл.; Л. Я. Брюсов. Очерки по истории племен Европейской части СССР в неолитическую эпоху. М., 1952, стр. 49. /17/ Ср. А. В. Збруева. История населения Прикамья, стр. 67, табл. XIV. /18/О. Н. Бадер. Древнее Поветлужье, стр. 27. /19/ П. Н. Третьяков. Древнейшие городища Верхнего Поволжья. СА, вып. IX, 1947, стр. 73, рис. 5. /20/ А. В. Збруева. Указ. соч., стр. 186. /21/ О. Н. Б аде р. Указ. соч., стр. 27. /22/ О. Н. Бадер и В. А. Оборин. На заре истории Прикамья, стр. 71; О. Н. Бадер. Очерк шестилетних работ Камской археологической экспедиции, стр. 62. /23/ В. В. Гудкова-Сенкевич. К проблеме происхождения родственных групп и семей языков. СЭ, 1951, № 2, стр. 193.

(С.25) Рис. 7. Сосуды из городищ и селищ Костромской обл. и Верхней Волги.

(С.26) для нас большой интерес. Оно согласуется с взглядами Д. Европеуса /24/ и позднее высказанным мнением П. Д. Шестакова /25/, которые утверждали, что масса географических названий, встречающихся в Ярославском и Костромском Поволжье и на

Рис. 8. Украшения из аианьинских могильников Прикамья

территории Ростово-Суздальской земли, угорского происхождения и может быть объяснена на основе современных языков обских хантов, манси и венгерского языка. Даже не будучи специалистом языковедом, легко уловить фонетическое сходство географических названий (рек, урочищ), встречающихся, с одной стороны, в Верхнем Поволжье и Заволжье, а с другой,— в Западном и Восточном Приуралье. Некоторые из этих названий буквально повторяют друг друга (например р. Сосьва, Шугор, Щугор и многие другие). Эта общность топонимики, особенно в названиях рек Верхневолжской территории и территории Приуралья, где живут или недавно жили /26/ племена, говорившие на угорском и пермском языках, бросается в глаза при сравнении с соответствующими названиями на территории расселения мордовских племен, язык которых относится к финской группе. Топонимика мордовской земли и Ростово-Суздальской и Верхневолжской территорий резко различаются. Все эти вопросы, связанные с языковыми данными, еще очень слабо разработаны и требуют глубокого изучения специалистами угрофинноведами. Яркая и своеобразная ананьинская культура, обогащенная заимствованными и творчески переработанными элементами южных культур, несомненно сыграла заметную роль в развитии культуры и экономики племен лесного севера Восточной Европы. В ананьинское время в Прикамье выработался тот особый стиль медно-бронзовых украшений, который в 1 тысячелетии н. э. распространился по всему Волго-Камскому бассейну и прочно вошел в моду племен Волго-Окского междуречья. На северо-восточной и восточной окраине земель, которые впоследствии стали известны как

*/24/ Д. Европеус. К вопросу о народах, обитавших в средней и северной России до прибытия славян. ЖМНП, ч. СХХХIХ. М., 1868. /25/ П. Д. Шестаков. Родственна ли меря вогулам? «Известия Казанского университета», 1873, № 1 (январь—февраль). /26/ «Адрес-календарь и памятная книжка Пермской губернии на 1893 г.» В. Н. Чернецов. Очерк этногенеза обских угров. КСИИМК, вып. IX. Л., 1941, стр. 27.

(С.27) земли мери и муромы, эта мода была особенно устойчива и стала этнографическим признаком. В женской одежде мери и муромы, известной по погребениям VI—XI вв., много украшений, в которых нетрудно увидеть элементы древних прототипов, появившихся в Прикамье еще в ананьинскую эпоху. В их числе плоские дисковидные бляхи, впервые найденные в ананьинском могильнике в Прикамье (рис. 8), и разнообразные украшения из плетеной шнуром и косичкой проволоки, выполненные в наборной технике. Все эти, пока фрагментарные, данные говорят не только об оживленных торговых сношениях ананьинских племен с их западными соседями, но и об инфильтрации их в среду дьяковских племен Поволжья и Волго-Окского междуречья. В результате метисации здесь выработался смешанный антропологический тип населения, который характеризуется европеоидными чертами с большей на востоке и менее выраженной на западе /27/ примесью монголоидного компонента, характерного для ананьинских племен Приуралья /28/.

Следующий исторический этап в развитии культуры, по историко - культурной периодизации Прикамья, носящий название пьяноборской или пьяноборско-гляденовской эпохи, подводит нас к той ситуации, которая сложилась в 1 тысячелетии н. э. и легла в основу формирования известных уже нам то письменным источникам племен Волго-Камского бассейна. Пьяноборско-гляденовская эпоха охватывает период с III—II в. до н. э. по III в. н. э. Одни исследователи полагают, что на территории Западного Приуралья, от бассейна Вычегды на севере и до Нижней Камы на юге, на основе ананьинской культуры в процессе ее дальнейшего развития сложилась единая, но с рядом локальных вариантов пьяноборская культура, которая доживает до середины 1 тысячелетия н. э. /29/ Другие ученые видят существенные различия в материальной культуре, формах хозяйства, идеологии и направлении культурных связей населения Верхнего и Нижнего Прикамья в эту эпоху и выделяют две археологические культуры, выросшие на ананьинской основе: верхне-камскую — гляденовскую в нижне-камскую — пьяноборскую. Впервые эту мысль высказал А. В. Шмидт /30/. Впоследствии она была развита на более широком новом материале, вошедшем в науку в итоге многолетних работ Камской археологической экспедиции/31/. Культурное своеобразие нижне-камских (пьяноборских) и верхне-камских (гляденовских) памятников, по мнению авторов указанных работ, отражало этническую неоднородность оставившего их населения. Отличительной особенностью гляденовской культуры считают: 1) наличие костищ, при отсутствии могильников /32/, 2) преобла- // (С.28)

*/27/ Т. А. Трофимова. Кривичи, вятичи и славянские племена Поднепровья по данным антропологии. СЭ, 1946, № 1, стр. 130 и сл. /28/ Т. А. Трофимова. Антропологический состав древнейшего населения Прикамья и Приуралья. МИА, № 22, 1951, стр. 101: ее же. Антропологический тип населения ананьинской культуры в Приуралье. КСИИМК, вып. IX, 1941. /29/ А. П. Смирнов. Очерки, стр. 68 и сл.; его же. Могильники пьяноборской культуры. КСИИМК, вып. XXV, 1949, стр. 23—24. /30/ А. В. Шмидт. Туйский всадник. «Записки коллегии востоковедов Академии наук СССР», т. 1. Л., 1925; его же. Отчет о командировке в 1925 г. в Уральскую область. МАЭ, вып. VII. Л., 1928. стр. 283—297; его же. Жертвенные места Камско-Уральского края. ИГАИМК, т. XIII, вып. 1—2. Л., 1932. /31/ О. Н. Бадер. Очерки шестилетних работ Камской археологической экспедиции; О. Н. Бадер и В.А.Оборин. На заре истории Прикамья, стр. 110 и сл. /32/ Н. Н. Новокрещенных. Гляденовское костище. «Труды Пермской ученой архивной комиссии», т. XI. Пермь, 1914; А. В. Шмидт. Отчет о командировке в 1925 г. в Уральскую область; его же. Жертвенные места Камско-Уральского края; О. Н. Бадер. и В. А. Оборин. Указ. соч., стр. 113; В. Ф. Генинг. Очерк этнических культур Прикамья в эпоху железа. «Труды КФАН», т. 2. Казань, 1959. Гляденовские костища рассматриваются некоторыми исследователями, как коллективные могильники с захоронениями остатков трупосожжений, произведенных на стороне. На сравнительно хорошо изученной территории Верхней Камы не найдено ни одного могильника гляденовской эпохи. По наблюдениям автора раскопок Гляденовского костища Н. Н. Новокрещенных, часть вещей на нем уложена в слое пепла и пережженных костей в определенном порядке (указ. соч., стр. 33, 36). Некоторые сосуды были заполнены жженными костями, пеплом, и содержали оплавленные бусы и бронзовые украшения. Подобную же картину наблюдал Ф. А. Теплоухов при раскопках Ильинского костища на р. Обве. См. О. Н. Бадер и В.А.Оборин. Указ. соч., стр. 127. А.П.Смирнов (Очерки, стр. 72, 82 и сл.) и последователи его взглядов видят в верхнекамских костищах жертвенные места.

дание резного орнамента на глиняной посуде, 3) обилие вотивных вещей и среди них предметов, связанных с культом медведя и водоплавающих птиц. Последнее роднит гляденовскую культуру с сибирским культурным миром./33/ Некоторые ученые считают, что гляденовская культура в Прикамье возникла в результате ассимиляции местных племен пришедшими из-за Урала уграми /34/. Это мнение подтверждается находками на Гляденовском костище вполне аналогичными вещам усть-полуйской культуры Нижнего Приобья. В начале 1 тысячелетия н. э. носители усть-полуйской культуры, угорские племена, расселяются на север и на западные склоны Урала. Эта угорская струя принесла с собой в монголоидную среду ананьинского населения европеоидный мезокефальный тип, который является одним из компонентов западно-сибирских угров, связанных по происхождению с южными степями Зауралья и Северного Казахстана /35/. Открытые и изученные Камской экспедицией памятники гляденовского времени (селища, городища, костища) дают достаточно ясное представление о материальной культуре, общественном быте и идеологии верхнекамского населения на рубеже и в первые века 1 тысячелетия н. э. /36/ Жилища, открытые при раскопках поселений, представляли собою большие (до 100 кв. м), слегка углубленные в землю, бревенчатые дома с тамбуром у входа, с двускатной крышей и с одним - двумя сложенными из галечника очагами, иногда заключенными в деревянную раму. В последнем случае применялась глиняная подмазка (Федотовское городище) /37/. Гляденовская эпоха характеризуется широким внедрением железных орудий. Медь применялась преимущественно для выделки украшений и культовых предметов. Очень существенно, что в гляденовскую эпоху в Верхнем Прикамье появляется новый и более разнообразный ассортимент железных орудий, в частности железные втульчатые мотыги, имевшие широкое применение в огневом подсечном земледелии /38/. Находки серпов, зернотерок, а также продуктов земледелия — обугленных зерен пшеницы — позволяют говорить о сравнительно развитых формах подсечного земледелия. Видовой состав стада гляденовских племен (лошадь, корова, свинья, овца) не изменился. Однако в это время лошадь приобретает значение не только мясного, но и транспортного животного. Об этом можно судить по находкам с Гляденовском костище вотивных фигурок всадников. Охота приобрела характер пушного промысла, который давал основные продукты для торгового обмена с югом. О характере и масштабах этого обмена красноречиво говорит обилие привозных вещей, по происхождению связанных с сарматским миром (стрелы), греческими городами Северного Причерноморья (бусы) и более отдаленными восточными странами. Последнее документируется находками монет индо-парфянских царей (рубежа н. э.) и царя Сакастана (конец 1 в. н.э.). Данные изучения гляденовских памятников рисуют общий подъем культуры верхне-камских племен и их экономики, основанной как на использовании местных ресурсов, так и на широких связях с южными и восточными странами.

* /33/ О. Н. Бадер. Очерк шестилетних работ Камской археологической экспедиции, стр. 66. /34/ К. В. Сальников. Западная Сибирь в харинско-ломоватовское время. Доклад на сессии межобластной научной конференции 1958 г. по истории Урала. СА, 1958, № 3, стр. 288; О. Н. Бадер и В. А. Оборин. Указ. соч., стр. 127. /35/ Н. Н. Чебоксаров и Т.А.Трофимова. Антропологическое изучение манси. КСИИМК, вып. IX, 1941, стр. 34; В. Н. Чернецов. Очерк этногенеза обских угров. КСИИМК, вып. IX, 1941, стр. 23. /36/ 0. Н. Бадер. Археологические памятники Прикамья. Пермь, 1950: О. Н. Бадер. Очерк шестилетних работ Камской археологической экспедиции; О. Н. Бадер и В. А. Оборин. На заре истории Прикамья, стр. 110 и сл. /37/ О. Н. Бадер и В. А. Оборин. Указ. соч., стр. 116, рис. 34. /38/ Н. Н. Новокрещенных. Указ. соч., табл. XII, фиг. 13.

(С.29)

На соседней территории Среднего и Нижнего Прикамья и в прилегающих к нему областях Вятско-Камского междуречья, Поволжья и бассейна р. Белой находятся памятники пьяноборской культуры, представленные здесь преимущественно могильниками, неизвестными в Верхнем Прикамье. Исследователи, выделяющие особую верхнекамскую культуру — гляденовскую, отмечают многие существенные отличия последней от нижнекамской—пьяноборской. Одним из наиболее важных отличительных признаков пьяноборской культуры является особый тип глиняной посуды — высокие, круглодонные чаши, сравнительно богато украшенные шнуровым и ямочным орнаментом, напоминающим орнамент посуды нижнекамских ананьинских племен /39/. Встречаются на территории пьяноборских поселений и обломки гладкой плоскодонной посуды. На территории пьяноборской культуры нет таких характерных для Верхней Камы памятников, как костища, которые в настоящее время многими исследователями рассматриваются как большие коллективные могильники с остатками человеческих кремаций /40/. Имеются различия и в области хозяйства, а также в идеологии гляденовских и пьяноборских племен. По мнению некоторых исследователей, в хозяйстве пьяноборцев земледелие играло второстепенную, подсобную роль. Главным занятием было скотоводство /41/. В пьяноборскую эпоху высокого развития достигла техника литья из цветных металлов и ювелирное искусство. В это время появляются неизвестные ранее сплавы, придающие бронзовым изделиям раз-ные оттенки. В ювелирном деле начинает применяться спайка, при помощи которой отлитые в формочках детали соединялись в сложные украшения (техника набора), которые затем подправлялись чеканом. Зародившись в Прикамье, техника набора получила широкое распространение в Волго-Камском бассейне и надолго удержалась в мерянской и муромской среде, достигнув там наивысшего расцвета к концу 1 тысячелетия н. э. Пьяноборские могильники представляют собой довольно обширные кладбища из отдельных грунто-вых могил с трупоположениями, сопровождающимися орудиями, оружием (мужские погребения) и характерными украшениями (женские погребения), которые позволяют наметить этногенетическую связь между пьяноборскими племенами и современными финно-уграми Средней и Нижней Камы (удмуртами). Тесные культурные связи пьяноборских племен с сарматским миром наложили известный отпечаток на их культуру. Через посредство сарматских племен на Среднюю Волгу и Каму проникали вещи с Кавказа, из античных городов Северного Причерноморья и Боспора. Именно эти изделия и послужили основой для датировок и периодизации пьяноборских памятников /42/. В пьяноборскую эпоху заметно оживляются и усиливаются связи прикамского населения с западом. В Верхнем Поволжье и в области междуречья Оки и Волги в поселениях дьяковской культуры появляются целые комплексы вещей пьяноборских типов /43/. Известен ряд памятников, характерной чертой которых является культурная неоднородность, отражающая этническую смешанность населения этих районов. К таким памятникам относятся городища: Топорок, Черная гора, городище у д. Горки близ с. Старицы, городища Пекуново, Березняковское, Барвихинское, Дьяковское и другие. Особенно характерны находки гладких округлых выпуклых бляшек (диаметром от 0,5 до 1,6 см ), прикреплявшихся к одежде (или к поясу) при помощи припаянного с тыльной стороны ушка (рис. 9, 12а). Способ его прикрепления, по мнению П. Н. Третьякова, в известной мере являет-

*/39/ О. Н. Бадер и В. А. Оборин. На заре истории Прикамья, стр. 131. /40/ О. Н. Бадер и В.А.Оборин. Указ. соч., стр. 113, 125; О. Н. Бадер. Очерк шестилетних работ Камской археологической экспедиции, стр. 66—67. /41/ О. Н. Бадер и В.А.Оборин. Указ. соч., стр. 132. /42/ А. П. Смирнов. Могильники пьяноборской культуры. КСИИМК, вып. XXV, 1949, стр. 22 и сл., его же. Очерки, стр. 68 и сл. /43/ П. Н.Третьяков. К истории племен, стр. 28.

(С.30) ся датирующим признаком. Уплощенное, припаянное концами к самым краям бляшки, ушко, которое характерно для бляшек с городища Черная гора, известно в Прикамье еще в ананьинское время. По-добные бляшки были найдены в Зуевском /44/ и Котловском /45/ (поздне-ананьинских) могильниках и Пьяноборском могильнике (раннепьяноборский комплекс) /46/. На городище Топорок /47/ найдены бляшки иного типа — с ушком в виде петли, припаянной в центре тыльной их стороны. Не менее характерны для пьяноборской культуры украшения в виде нескольких спаянных между собой мелких полушарий (рис. 9, 7а, 8а). Способ прикрепления последних также хронологически различается. Подобного рода бляшки из городища Черная гора прикреплялись к одежде при помощи плоского ушка, в то время как бляшки из верхне-волжского городища Топорок имели выпуклую петлю. На городище Черная гора найдены были и очень характерные для пьяноборской культуры полушар-ные бляшки, окаймленные металлическим шнуром (рис. 9, 10а). Характерно, что вещи пьяноборских типов на верхне-волжских городищах находятся не изолиро-ванно, а в комплексе с керамикой, которая по ряду признаков может быть сопоставлена с керамикой прикамских и ветлужских городищ. Все эти данные говорят не о спорадических культурных и экономических связях верхне-волжского и прикамского населения, а о более тесном и постоянном их общении. По наблюдениям П. Н. Третьякова, металлические украшения из верхне-волжских городищ, для ко-торых находятся параллели в пьяноборских могильниках Прикамья, нельзя рассматривать как при-возные вещи /48/. Основная масса этих предметов была изготовлена местными мастерами, хорошо усвоившими технику ювелирного искусства и стиль украшений, составлявших этническую специфику пьяноборских пле-мен. Иными словами, можно допустить, что зародившиеся в Прикамье ремесленные традиции были восприняты дьяковским населением непосредственно от мастеров, вышедших из пьяноборской среды, которые оседали среди родственного финно-угорского населения Западного Поволжья. Наиболее глубоко и органично влияние пьяноборской культуры ощущается в районах, расположен-ных вдоль древнего Волго-Окского пути. П. П. Ефименко отмечает «этнографическую пестроту» древнего рязано-окского населения /49/, в котором он видит «племя, пришедшее сюда с востока, с Камы...» и затем смешавшееся с местным окским населением. К числу памятников пьяноборской культуры большинство исследователей относит могильники кошибеевского типа /50/, в которых мы находим целые комплексы типичных пьяноборских украшений и вещей, связанных по происхождению с древними пьяноборскими прототипами. Появление среди окских племен пьяноборских элементов отнюдь не имело характера массового движения с востока и коренной смены окского населения. Нет оснований предполагать и враждебные отношения, связанные с военными вторжениями пьяноборских племен на дьяковскую территорию. Широкое распространение в первые века н. э. на территории Волго-Окского междуречья женских украшений пьяноборских типов свидетельствует о мирном проникновении пьяноборцев в местную среду и о метисации населения. Частичный отлив прикамского населения на запад был вызван, по-видимому, двумя причинами: экспансией сарматских племен, отдельные кочевья которых достигали Верхней Камы (курган Качка), и возросшей

*/44/ Древности Камы по раскопкам А. А. Спицына в 1898 г. «Материалы ГАИМК», вып. 2. Л. 1933, табл. VI—VII. /45/ Ф. Д. Нефедов. Журнал раскопок, произведенных в Прикамье летом 1894 г. МАВГ, т. III. М., 1899, табл. 12. /46/ А. А. Спицын. Древности бассейнов рек Оки и Камы. МАР, № 25. СПб., 1901, табл. II. /47/ Ю. Г. Гендуне. Городище Топорок. «Труды II Тверского областного археологического съезда». Тверь, 1906. /48/ П. Н. Третьяков. К истории племен, стр. 79. /49/ П. П. Ефименко. Рязанские могильники. «Материалы по этнографии», т. III, вып. 1. Л., 1926, стр. 83. Пьяноборский характер памятников типа Кошибеевского могильника отметил и А. А. Спицын Древности Иваново-Вознесенской губ., стр. 7). /50/ А.П.Смирнов. Очерки, стр. 109; П. П. Ефименко. Указ., соч., стр. 83.

(С.31) Рис. 9. Украшения из поселений и могильников 1 тыс. н.э. восточного, приуральского (1-12а) и западного, балтийского (13-26) типов.

(С.32) плотностью населения в самом Прикамье, вызывавшей стремление к поискам новых свободных угодий вдали от беспокойного соседства с кочевым миром. Последнее обстоятельство и послужило, видимо, причиной объединения этнически родственных племен Волго-Камского бассейна в крупный племенной союз /51/.

Последний этап пьяноборской культуры (по А. П. Смирнову, III—V вв. н. э.), совпадающий с эпохой «великого переселения народов» многие исследователи в настоящее время относят к особой ломоватовской культуре с ее подразделением на ранний - харинский (IY-Y(YI) вв.) и поздний - неволинский (VI - IX вв.) этапы /52/. Выделение особой харинской группы памятников, генетически не связанных с памятниками предшествующего времени и характеризующихся ярко выраженными чертами южных степных культур, имеет серьезные основания. В начале IV в. в культуре населения Прикамья произошли заметные изменения. На территории Северной Башкирии появляются археологические памятники, имеющие черты сходства с памятниками Зауралья и Западной Сибири. В Прикамье распространяется курганный обряд погребения, чуждый погребальным обычаям местного населения. Погребальный инвентарь, особенно металлические вещи харинских погребений и кости животных (в частности лошади) в могилах, ясно указывают на связь со степными культурами /53/. Все эти новые явления связаны с приходом на север каких-то южных скотоводческих племен. Этническая принадлежность этих племен определяется общностью их материальной культуры и погребальных обычаев, которая наблюдается но археологическим памятникам харинского времени в Прикамье, в Западной Сибири и Южном Зауралье. Последние принадлежали угорским племенам /54/. Двигаясь на север, угорские племена частично осели на территории Северной Башкирии /55/, смешавшись там с местным населением и оставив памятники так называемой бахмутинской культуры (IV - VIII вв.). Из бассейна рек Белой и Уфы скотоводческие племена продвинулись на Среднюю Каму, где оставили курганные могильники у Раздорных островов близ с. Елова и с. Усть-Качки, и далее через бассейн р. Сылвы и Чусовой до верховьев р. Камы. Заняв сылвенский и часть верхне - камского края (Чердынь), харинцы «не только, может быть, принесли с собой часть серебряных восточных сосудов, но, главное, сохранили свои старые южные связи, обеспечивавшие на протяжении ломоватовской эпохи и позже приток восточного серебра в Прикамье»/56/.

*/51/ А. П. Смирнов. Очерки, стр. 109; О. Н. Бадер и В.А.Оборин. Указ. соч., стр. 135. /52/ А. В. Шмидт. Отчет о командировке в 1925 г. в Уральскую область, стр. 297; А. V. Schmidt.Kacka. ЕSА, 1. Неlsinki, 1927, стр. 18; О. Н. Бадер. Очерк шестилетних работ Камской археологической экспедиции, стр. 70 и сл.; В. Ф. Генинг. Памятники харинского времени в Прикамье. КСИИМК, вып. 57, 1955, стр. 115: О. Н. Бадер и В.А.Оборин. Указ. соч., стр. 145 и сл. /53/ О. Н. Бадер и В.А.Оборин. Указ. соч., стр. 151. /54/ В. Н. Чернецов. Очерк энтогенеза обских угров. КСИИМК, вып. IX, 1941. /55/ Э. Мольнар. Проблемы этногенеза и древней истории венгерского народа. «Труды Венгерской Академии наук», т. 13. Будапешт. 1955; А. В. Шмидт. Археологические изыскания Башкирской экспедиции Академии наук. Уфа, 1929, стр. 100; В. Ф. Генинг. Этнические культуры Прикамья в эпоху железа. Тезисы докладов на конференции по древней истории и археологии народов Поволжья в г. Казани. М., 1956. стр. 41—46; А. Ф. Теплоухов. Следы былого пребывания угорского народа в смежных частях Пермской и Вятской губерний и последующая смена его пермским и русским народами. «Записки Уральского общества любителей естествознания», т. XXXIX. Екатеринбург, 1924, стр. 84 и сл.; О. Н. Бадер и В. А. Оборин. На заре истории Прикамья, стр. 137 и сл. /56/ О. Н. Бадер. Очерк шестилетних работ Камской археологической экспедиции, стр. 75; А. П. Смирнов. Очерки, стр. 80.

(С.33) Обряд захоронения под курганной насыпью на Средней Каме впервые появляется в IV—V вв. н. э. /57/. В процессе метисации пришлых скотоводческих племен с местным населением, который растянулся на несколько столетий, курганный обряд исчезает, сменяясь грунтовыми захоронениями, которые характерны для позднего (неволинского) этапа ломоватовской культуры. Памятником переходного этапа, в котором можно проследить процесс нивелировки племенных традиций в области погребальных обычаев, является исследованный Камской археологической экспедицией могильник у д. Бурково на р. Скальной /58/. Основная масса вскрытых здесь захоронений произведена в грунтовых могилах под невысокой курганной насыпью. На дне ямы находится массивный деревянный сруб в один венец, покрытый сверху накатником из толстых плах. Костяки лежат в вытянутом положении иногда на подстилке из бересты. Часть погребенных имеет деформированные черепа — черта характерная для сармат, которые были вовлечены в движение южных скотоводческих племен на север. Некоторые курганные могилы содержали остатки трупосожжений в виде грудок кальцинированных костей или следов кострищ, а также обугленные плахи сруба и накатника. Как отмечают О. Н. Бадер и В. А. Оборин, на этом же могильнике можно наблюдать постепенное уменьшение курганной насыпи и переход к захоронению в грунтовых могилах без кургана /59/. В Верхнем Прикамье в условиях большой плотности местного (гляденовского) населения и устойчивости древних традиций оседлого земледельческо-скотоводческого быта ассимиляция пришлых угорских элементов завершилась быстрее /60/. В чусовском же Прикамье, где было более редкое население и условия природной среды благоприятствовали развитию скотоводческого хозяйства пришельцев, угорский элемент, видимо, получил значительный перевес и оставил заметный след в топонимике края, а также в некоторых народных преданиях, зафиксированных позднейшими письменными источниками /61/. Таким образом, ломоватовская культура в ее позднем (неволинском) варианте представляла собой синтез местных культур оседлого скотоводческо-земледельческого населения Прикамья (гляденовского времени) с культурой пришлых кочевых скотоводческих племен Южного Зауралья, в которых многие исследователи видят ту угорскую струю, которая легла в основу формирования башкирского народа (бахмутинская культура) и западно-сибирских угров — хантов и манси /62/. Об угорской подоснове культуры верхне-камских коми-пермяков, населения Средней Камы и бассейна р. Сылвы свидетельствует угорская топонимика, хорошо представленная в этих районах. В Верхнем Прикамье, где, как мы говорили, преобладающим оставался местный элемент, процесс перехода от ломоватовской к родановской (IX—XIV вв.) культуре — культуре древних коми-пермяков — шел параллельно процессу становления пермско-финской языковой общности. Угорские племена, ассимилированные предками коми-пермяцкого народа, оставили, однако, заметный след не только в топонимике края, но и в культурном своеобразии, быте, диалекте и антропологическом типе иньвенских коми-пермяков /63/. В чусовском же Прикамье и в бассейне р. Сылвы, где в IV—V вв. пришлый элемент преобладал, народные предания сохранили память о живших здесь до сравнительно

*/57/ О. Н. Бадер и В.А.Оборин, Указ. соч., стр. 147. /58/ В. Ф. Генинг. Памятники харинского времени в Прикамье, стр. 116—117: О, Н. Бадер и В. А. Оборин. Указ., соч., стр. 151—152. /59/ О. Н. Бадер и В.А.Оборин. Указ. соч., стр. 152. /60/ Среди племен, живших в Верхнем Прикамье (на р. Обве и выше), мы можем видеть далеких предков коми-пермяков, ассимилировавших пришлое угорское население. О. Н. Бадер и В.А.Оборин. Указ. соч., стр. 161. /61/ А. Ф. Теплоухов. Указ. соч., стр. 108. /62/ В. Н. Чернецов. Очерк этногенеза обских угров, стр. 23—24. /63/ Н. Н. Чебоксаров. Этногенез коми в свете антропологических данных. КСИИМК, вып. IX. М.— Л., 1941, стр. 54—56; метисные типы среди коми-пермяков и манси, наличие среди них европеоидного мезокефального восточно-средиземноморского элемента следует, по мнению антропологов, связывать не с одной определенной волной с юга (угорской), а с многократными наслоениями на протяжении многих столетий (Н. Н. Чебоксаров и Т.А.Трофимова. Антропологическое изучение манси, КСИИМК. вып. IX. стр. 36)

(С.34) позднего времени племенах угорского происхождения. Смешавшись с местным населением и перейдя к оседлому образу жизни, пришельцы не утеряли, однако, своих южных связей, благодаря которым в Прикамье шел поток южных вещей /64/ главным образом металлических украшений, уборов конской узды. В памятниках ломоватовской культуры — поселениях, могильниках, кладах—и среди отдельных находок мы встречаем украшения, художественные изделия из ценных металлов и драгоценных камней, бусы и пр., происходящие из ремесленных центров Кавказа, Хорезма, Ирана и Византии. Драгоценные художественные изделия из серебра и золота, в основном иранского происхождения, оседали в Прикамье; мелкие же вещи из меднобронзовых сплавов, такие, как богатые поясные наборы с металлическими накладками (рис. 10) и женские украшения, проникали на запад, в область Волго-Окского междуречья, с населением которого ломоватовские племена продолжали поддерживать древние традиционные связи. Так, в мужских погребениях VII—VIII вв. Муромского могильника /65/ мы находим целый поясной набор, богато украшенный фигурными бронзовыми бляшками и накладками (рис. 10, 4), ближайшие аналогии которому можно встретить в ломоватовских могильниках Прикамья (рис. 10, 1-3). Подобные же части поясных наборов найдены в мужских погребениях мерянского Хотимльского могильника на р. Тезе (рис. 10, 6, 9. 10) /66/. Северным Сухоно-Вычегодским путем отдельные украшения тех же типов-поясные накладки и фигурные бляшки достигали Южного Приладожья, где мы на-

Рис. 10. Части поясных наборов из могильников ломоватовского времени Прикамья, Западного Поволжья и Южного Приладожья

ходим их в ранних погребальных комплексах приладожских сопок (рис. 10, 7, 8) /67/. Заслуживает внимания тот факт, что в Приладожье бытовала в этот период посуда, имеющая прямые аналогии среди керамики позднеломоватовских памятников Прикамья. А. А. Спицын по этому поводу замечает: «Сравнительное обилие предметов пермской чуди в Приладожских курганах невольно

*/64/ В. Н. Чернецов. Очерк этногенеза обских угров, стр. 27. /65/ Е. И. Горюнова. Муромский могильник. КСИИМК, вып. 52, стр. 37, 39. /66/ Б. Н. Граков. Краткий отчет об археологическом обследовании по р. Тезе. Третий год деятельности Иваново-Вознесенского Научного общества Краеведения (1926). Иваново-Вознесенск, 1927. стр. 38, рис. 15, 17. /67/ МАР. № 18. СПб., 1895, табл. VI, рис. 11, 18.

(С.35) заставляет предполагать, что где-нибудь не очень далеко от последних должно оказаться промежуточное историческое звено между Пермью и Ладожским озером, например на р. Сухоне»/68/. В наборах украшений женской одежды волго-окских племен в харинско-ломоватовское время появляется ряд вещей, имеющих либо прямые аналогии в прикамских памятниках, либо представляющих вариант, связанный по происхождению с камскими прототипами. К таким вещам относятся колесовидные подвески с утолщением по ободку, появление которых в Прикамье и Северной Башкирии (бахмутинская культура) следует связать с продвижением на север южных кочевых племен. Точную аналогию этим подвескам мы находим в Кошибеевском могильнике. К древним камским прототипам восходят плоские круглые нагрудные бляхи Сарского (мерянского) могильника, ранние погребения которого датируются VI— VII вв. н.э. (рис. 55, 14). Памятники этой поры на территории Западного (Верхнего) Поволжья пока изучены слабо. При интерпретациях же и датировке известных материалов обычно привлекаются аналогии из сравнительно изученных и систематизированных П. П. Ефименко рязанских могильников на Средней Оке и могильников кошибеевского типа в бассейне р. Цны, поздние комплексы которых датируются VII в. н. э./69/ Связь этих последних с памятниками Прикамья, характеризующимися в это время, как было сказано выше, значительной примесью южных степных элементов, не вызывает сомнений, Связь эта выражается не только в сходстве отдельных вещей, но и в погребальных обычаях окских племен. Часто в погребениях рязанских могильников присутствуют кости лошади /70/, в более позднее время (в муромских могильниках) /71/ появляются пышные, сопровождаемые богатым убором конской сбруи, особые конские погребения /72/. Постоянные находки удил и предметов конского снаряжения при человеческих костяках характеризуют окские племена как конников. Чрезвычайная роль коня в жизни этих племен отразилась и в их религии. Культ коня и связанные с ним вотивные изображения, которые носились как обереги, а впоследствии стали играть роль украшений (рис. 60), был широко распространен среди всех племен Волго-Камского бассейна. Вероятнее всего предположить, что культ этот был заимствован у степных кочевых племен, в жизни и религиозных представлениях которых конь играл исключительную роль. Самый факт заимствования культа коня лесными скотоводо - земледельческими племенами был возможен лишь при самом тесном соприкосновении и культурном взаимодействии их со степными племенами. Это, как говорилось выше, имело место в Прикамье в ранний период ломоватовской эпохи. В середине 1 тысячелетня н. э. в бурный период «великого переселения народов», когда пришло в движение население южных степей, усилился, видимо, и отлив на запад населения из Прикамья, в быт и культуру которого уже прочно вошли элементы южных культур. Именно в это время в окских могильниках (V—VI вв.) появляются вещи «готского стиля» /73/. Возможно, что крайняя неустойчивость ориентировки погребений в окских могильниках, наличие в них могил

*/68/ Указ. соч., стр. 154. /69/ П. П. Ефименко. Рязанские могильники, стр. 81; его же. К истории Западного Поволжья в первом тысячелетии н. э. СА, вып. II. М.—Л., 1937, стр. 43. /70/ П. П. Ефименко. К истории Западного Поволжья, стр. 47. /71/ В. А. Городцов. Подболотьевский могильник. «Древности», т. XXIV. М., 1914; его же. Погребения животных в муромских могильниках. ЭО. 1916, кн. СХI—СХII, №3—4. М., 1918, стр. 81—85. /72/ Аналогичные обычаи - погребения коней в отдельных специальных могилах и положение частей конской туши и конского снаряжения с человеческими захоронениями — характерны также для литовских племен. В подкурганных литовских погребениях с трупосожжениями обычны находки частей конской узды и скелета коня, который иногда сжигался вместе с трупом умершего (П. Куликаускас. Исследование археологических памятников Литвы. КСИИМК, вып. XLII, 1952, стр. 105; Р. Куликаускиене. Погребальные памятники Литвы конца 1 — начала II тысячелетия н. э. КСИИМК, вып. ХLII, 1952. стр. 111). Однако нет оснований усматривать взаимосвязи между этими сходными явлениями. Весь комплекс погребального обряда литовских племен—устройство могил и вещевой инвентарь погребений — во всех деталях отличны от погребальных обычаев финно-угорских племен Волго-Камского бассейна. /73/ П. П. Ефименко. Рязанские могильники. стр. 50.

(С.36) с трупосожжениями наряду с трупоположениями в какой-то мере отвечала этнической неоднородности населения. К VII—VIII вв. в результате метисации и этнической нивелировки окских племен ориентировка захоронений стабилизировалась. У муромы и у мери она удержалась вплоть до изменения похоронной обрядности в связи с приходом в этот край новой этнической струи с запада — славян — и обрусения местного населения. Культура населения Оки и Волго-Окского междуречья — муромы и мери имела, как отметил в свое время и А. А. Спицын, много общих черт /74/. Общность эта проявлялась в наиболее выразительных с точки зрения этнографической характеристики элементах костюма — металлических украшений, чрезвычайно близких как по форме и стилю, так и по технике изготовления. Эта культурная однородность населения Западного Поволжья, как нам представляется, явилась следствием длительных сношений с племенами уральской культурной области, общение с которыми наложило одинаковый отпечаток на культуру древних мери и муромы. */74/ А. А Спицын. Древности Иваново-Вознесенской губернии, Иваново-Вознесенск, 1924, стр. 11.

(С.37)

Первое упоминание о племенах, обитавших в области Западного Поволжья, мы встречаем в труде историка VI в. Иордана, посвященном истории готов («Гетика»). Труд этот проникнут тенденцией возвеличения готов. Среди прочих племен и народов, якобы плативших дань готскому царю Германариху, в нем упоминается мордва (mordens) и меря (merens)/1/. Более конкретные сведения о древних аборигенах Междуречья сообщает этнографическое введение «Повести временных лет»: «В Афетове же части седять русь, чудь и вси языци: меря, мурома, весь, моръдва...» Здесь же находим и некоторые указания на географическое размещение этих племен: «На Белеозере седять Весь, а на Ростовьском озере Меря, а на Клещине озере Меря же. А по Оце реце, где потече в Волгу же, Мурома язык свой, и Черемиси свой язык, Моръдва свой язык... А се суть инии языци, иже дань дають Руси. ..»/2/ Этими и еще несколькими упоминаниями, связанными уже с внешне-политическими событиями древней Руси, к которым мы вернемся ниже, ограничиваются сообщаемые летописью сведения о мере и муроме. В начале XI в. их имена вовсе исчезают со страниц летописи: они как бы сходят с исторической сцены. Что представляли собой эти древние племена «перьвии насельници» обширной территории Междуречья, каково было их этническое лицо и культурный облик—об этом летописец не говорит. История одного из этих племен - мери - была тесно связана с возникновением Ростово-Суздальской, а позднее—Владимирской Руси. Летопись помещает мерю в районе Ростовского и Переславского озер, т. е. в том месте, где, как мы увидим ниже, русские колонисты, осевшие в Х в. на плодородных землях Ростовского края, впервые столкнулись с иноязычным населением—аборигенами этой глухой лесной области. Поэтому Ростово-Суздальскую землю часто называли «мерянской». О том, как далеко простирались ее пределы, источники не сообщают. Огромные массивы таежных лесов, чередовавшихся с болотными пространствами /3/ создавали, очевидно, в то время впечатление пустынности. Следы мери мы находим на огромной территории, соответствующей пяти современным областям (Ярославской, Костромской, Ивановской, Владимирской и части Московской). Это дает право думать, что имя «меря» было, по-видимому, собирательным для группы родственных племен, подобно названию «мордва», которое включает современных эрзю и мокшу, а в прошлом — терюхан, шокшу и другие мелкие исчезнувшие в настоящее время племенные подразделения с локальными своеобразиями культуры и языка, тогда как летописи известно одно общее название —- «мордва» /4/.

*/1/Jordanes. Romana et gotica, recognovit Th. Mommsen. Berolini, 1822; М. М. Стасюлевич. История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых, т. 1. СПб., 1863, стр. 238. /2/ ПСРЛ, т. 1, стр. 10—11. /3/ См., напр., И. С. Смирнов. География Владимирской губернии. Владимир, 1896. стр. 9—11, 33. /4/ Племенные подразделения имеются у чувашей: анатри—низовые, вирьял—верховые, анат — енчи - цивильские; у марийцев: луговые, горные, восточные.

(С.38) Неутомимый исследователя ярославских древностей И. А. Тихомиров предложил оригинальное толкование имени «меря». Исходя из существовавших у удмуртов до XIX в. особых объединений для отправления общественных жертвоприношений, которые назывались «мэрами», включавших несколько селений, он считал возможным и имя мери считать не этнонимом какого-либо племени, а наименованием общественной группировки — «молебственного союза» /5/. Дальнейшее развитие этой мысли автором представляет мало аргументированные догадки. Высказанное же им предположение, что имя «меря» отражает не одно определенное племя, а союз родственных племенных групп, вполне правдоподобно. Что же представляли собой «перьвия насельници» этой обширной области, каково было их этническое лицо? В дореволюционной науке существовали разноречивые ответы. Д. Ходаковский, например, считал мерю «славянским племенем» /6/ другие полагали, что «меря» — название чисто географическое /7/. Созвучие имен летописной «мери» и современной народности мари (черемис) убеждало большинство историков и историко-географов не только в родстве, но и в тождестве тех и других. Так, финский ученый М. Кастрен делал вывод, что «меря» — это просто славянское видоизменение «мари», что означает «люди». Следовательно меря была либо тождественна, либо родственна мари /8/. А. Куник считал несомненным близкое родство мери и черемис (мари). Под именем merens, упоминаемым Иорданом, «не трудно узнать,— писал он, -...вымершую, но без сомнения очень близко стоявшую к фенским черемисам мерю» /9/ В подтверждение этого родства привлекался и язык. Ввиду того, что живого мерянского языка не сохранилось, в доказательство родства мери и мари привлекался «язык земли» — топонимика мерянской территории, которую старались объяснить при помощи марийского языка, и частности луговых левобережных мари /10/. Много внимания этому вопросу было уделено VII археологическим съездом. На запрос С. К. Кузнецова и том, можно ли объяснить названия населенных мест Ярославской губ. из черемисского языка, учитель черемисской начальной школы при Казанской учительской семинарии Т. С. Семенов предложил обширный список мерянских хорографических названий, которые он объяснял из марийского языка /11/. В этом списке были приведены названия 120 селений б. Ярославской, 87—Владимирской, 59—Новгородской, 20—Московской, 13 -Вологодской и 104-Костромской губерний. Эти «лингвистические изыскания» прочно легли в основу всех последующих работ в этой области. Так, на основании составленного Т. С. Семеновым списка названий с марийским переводом, С. К. Кузнецов делал следующее заключение, которым он одновременно пытался объяснить и исчезновение мери: «хорографические факты говорят о том, что значительная часть мери под напором славянской колонизации медленно отступала на В и СВ. За время этих передвижений к востоку меряне успели изменить свое племенное имя - меря, вернее мери на мари, но язык их сравнительно мало изменился» /12/. Несмотря на явные натяжки приводимых С. К. Кузнецовым сопоставлений мерянских географических названий с марийским словарем и существование множества слов, общих как для финских, так и для угорских наречий, автор все же делает вывод, что «хорографические названия, увековечивающие племя черемис, рассеяны по всему району древних мерянских поселений» /13/. Однако уже во времена Г. С. Семенова и С. К. Кузнецова раздавались критические

*/5/ И. А. Тихомиров. Кто насыпал Ярославские курганы. «Труды II Тверского археологического съезда». Тверь, 1906, стр. 173—174. /6/ Д. Ходаковский. Пути сообщения в древней Руси. «Русский исторический сборник», т. 1. кн. 1. М. 1873, стр. 23. /7/ Н. И. Костомаров. Древнерусские народоправства «Исторические монографии и исследования», т. 1. СПб., 1886, стр. 15, 17. /8/ М. Каstren. Reiseberichte und Briefe aus den Jahren 1845. SРЬ., 1856. /9/ А. Куник и В. Розен, Известия Ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах, ч. 1. СПб., 1878, стр. 155. /10/ И. А. Износков. О хорографических мерянских и черемисских названиях. ТАС-YII, т. II. М., 1891, стр. 223—225. /11/ Т. С. Семенов. К вопросу о родстве и связи мери с черемисами. ТАС-YII, т. II. М., 1891, стр. 228 и сл. /12/ С. К. Кузнецов. Русская историческая гео-графия, вып. 1. М„ 1910, стр. 49. /13/ Там же, стр. 52.

(С.39) голоса по поводу плодотворности таких лингвистических упражнений. Так, И. А. Износков, поместивший в том же томе «Трудов VII археологического съезда» статью, посвященную этому вопросу, начинает ее критическим замечанием по поводу объяснений хорографической номенклатуры, которые основываются на одном только формальном сходстве названий. Он иронически заметил, что если эти объяснения и будут приняты во внимание при дальнейших исследованиях, то лишь для того, чтобы доказать всю их несостоятельность /14/. Особую главу своей монографии посвятил мере Д. Корсаков: «Не зная ни мордовского, ни черемисского языка, мы, к сожалению, ничего не можем сказать о степени соотношения этих языков с языком мери, которое, по всей вероятности, существовало. Язык есть главнейшее и самое определенное выражение народности, и более точное изучение языков Мордовского и Черемисского и сравнительное изучение финских наречий вообще, несомненно, приведут к любопытным выводам относительно языка мери» /15/. Признавая далее, что «в наших сведениях о чудском племени вообще», а тем более «о ветви этого племени, давно угасшей», нельзя ожидать чего-либо определенного, Д. Корсаков пытался все же охарактеризовать быт и религию исчезнувшей, «растворившейся в Великорусском населении» мери по аналогии с бытом и религиозными представлениями мари и мордвы» /16/. «Быт мери, не представляя особенных отличий от состояния вообще дикого племени, может быть характеризован так: живя в лесистой дикой местности, меря занималась звероловством и охотой и, может быть, распадалась на несколько родов, имевших своих племенных князьков, вроде тех, которые в позднейшее время являются у мордвы» /17/. Придавая особое значение письменным источникам для этнографической характеристики мери, Д. Корсаков оставлял на заднем плане материалы археологических раскопок, данные о которых ко времени выхода в свет го труда уже были опубликованы /18/. Это объясняется главным образом состоянием этих материалов. Раскопки владимирских курганов А. С. Уваровым и П. С. Савельевым в пятидесятых годах прошлого столетия, отличавшиеся поистине богатырским размахом, в итоге дали лишь хаотическую груду несистематизированных беспаспортных вещей, а печатная сводка, в значительной части сделанная Уваровым по памяти, не могла служить полноценным источником для исторических выводов. К тому же, авторы раскопок, не разобравшись в добытых ими материалах, ошибочно сочли их целиком «мерянскими», чем неправильно ориентировали последующих исследователей, некритически принимавших некоторые выводы Уварова. Однако, несмотря на все несовершенство раскопок владимирских курганов, добытый археологический материал имел большую достоверность, чем сомнительные догадки из области сравнительной лингвистики и этнографии, которые привели Д. Корсакова к противоречивым выводам относительно этнической принадлежности и уровня культуры мери. Раскопанные А. С. Уваровым и П. С. Савельевым курганы Владимирской и Ярославской губерний (в основном славянские) содержат материальные остатки быта населения, сохранившего значительные этнографические пережитки культуры древних обитателей этих областей. На основе этих пережитков с большей долей достоверности можно было составить представление об этнографических особенностях, быте и верованиях мери. Надо, однако, признать, что за истекшее со времени раскопок А. С. Уварова и П. С. Савельева столетие наука мало обогатилась новыми, свежими археологическими данными, в свете которых можно было бы критически пересмотреть материалы уваровских раскопок. Вообще археологический материал сравнительно поздно был включен в число источников для решения «мерянской проблемы». Вопрос «что такое меря», не раз поднимавшийся на археологических съездах, долгое время оставался нерешенным. Еще в 1924 г. А. А. Спицын спрашивал: «Действи-

*/14/ И. А. Износков. Указ. соч., стр. 223. /15/ Д. Корсаков. Меря и Ростовское княжество. Казань, 1872, стр. 36. Подчеркнуто нами.— Е. Г /16/ Д. Корсаков. Указ. соч., стр. 43-44. /17/ Там же. /18/ А.С.Уваров. Меряне и их быт по курганным раскопкам. ТАС-I, т. II. М., 1871.

(С.40) тельно ли меря - чистые финны?» - и тут же отвечал—«... меря—еще совершенная загадка...» /19/. Несколько раньше А. А. Спицын, пытаясь подыскать ключ к ее решению, указывал, чти древности мерянской земли, имея оригинальные черты, ближе всего стоят к окским /20/. Однако даже таком внимательный исследователь, как А. А. Спицын, находясь в плену господствовавших в его время «финской» и «норманнской» теорий, не сумел правильно, исторически подойти к этому вопросу; общность мерянской и окской культур, выражавшуюся в находках у тех и других вещей камских типов, он склонен был считать результатом торговой деятельности норманов /21/. В настоящее время, казалось бы, наиболее «аргументированное» мнение о родстве мери и мари археологами отвергнуто /22/. Напомним, что эти два народа различает по языку и русская летопись: «на Ростовском озере Меря, и на Клещине озере Меря же: по Оце реце, где потече в Волгу же, Мурома язык свой, и Черемиси язык свой, Моръдва свой язык...» /23/. Однако нам кажется, этим не решается «мерянская» проблема в целом, не проясняется вопрос об этнической природе мери. Степень родства мери с современными народностями Поволжья, в частности с мари, с нашей точки зрения, может быть установлена лишь в результате глубокого и всестороннего изучения этногонического процесса в право- и левобережной частях Марийской республики. Это требует широко поставленных археологических и этнографических исследований в контакте с работой языковедов. Без данных сравнительного языкознания выводы археологов будут односторонними и неполными. Напомним, что изучение «языка земли», мерянской топонимики, привело Д. Европеуса к иным выводам, которые он достаточно убедительно аргументировал. Точка зрения Д. П. Европеуса шла в разрез с установившимся в финской и русской буржуазной науке мнением о финской природе всех обитавших в Средней и Северной России народностей /24/. На основании сравнительного изучения финских и угорских языков Д. Европеус пришел к выводу, что хорографические названия мерянской земли близки угорским наречиям. В результате предпринятой им в 1868 г. поездки в эти края он еще раз убедился, что ни в районе Белоозера, т. е. в области летописной веси (которую Д. Европеус причислял к мерянскому племени), ни в районе Шексны и Мологи, финских названий в топонимике нет, но «замечательное множество встречающихся там чисто югорских названий местностей доказывает, что упомянутые Герберштейном обитатели окрестностей Шексны и Мологи непременно должны быть югорского племени» /25/. Точка зрения Европеуса не нашла поддержки среди финских ученых. «Угорская» теория происхождения народностей Поволжья не была удостоена даже научной критики. Она попросту была забыта. В буржуазной историография продолжала безраздельно господствовать «финская» теория М. Кастрена /26/. Конечно, «угорская» теория Европеуса упрощенно отражает процесс складывания этнических образований. Племена, упоминаемые нашей летописью, были продуктом длительного этногонического процесса, начало которою, как мы пытались показать в главах I и II, восходит к эпохе неолита и бронзы. К моменту начала славянской колонизации уже не могло быть ни единого «финского», ни единого «угорского» массива. Несколько позднее, в 1873 г., с критикой книги Д. Корсакова «Меря и Ростовское княжество» и работы А. С. Уварова

*/19/ А. А. Спицын. Древности Иваново-Вознесенской губернии. Иваново-Вознесенск, 1.924, стр. 10. /20/ А. А. Спицын. Археология в темах начальной русской истории. Сб., посвященный С. Ф. Платонову. Пг. 1922, стр. 6. /21/ А. А. Спицын. Древности Иваново-Вознесенской губернии, стр. 11. /22/ А. П. Смирнов. Археологические памятники на территории Марийской АССР. Козмодемьянск, 1949, стр. 124. /23/ ПСРЛ, т. 1, стр. 10—11. /24/ Д. Европеус. К вопросу о народах, обитавших в нынешней России до поселения в ней славян ЖМНП, ч. СХХХIХ. СПб., 1868. /25/ Там же, стр. 61. /26/ М. Кастрен, впрочем, присваивал название «финны» также и угроязычным народностям — хантэ) (остякам), манси (вогулам) и венграм, называя их «угорскими финнами». М. Castren. Ethnologische Vorlesungen uber die Altaischen Volker. СПб., 1857.

(С.41) «Меряне и их быт» выступил П. Д. Шестаков /27/. На конкретном археологическом, этнографическом и языковом материале с привлечением данных антропологии, автор пытался обосновать угорское происхождение древнего населения Ростово-Суздальской земли. Шестаков считал, что «народец меря» как по языку, так и по материальному быту имел много общего с вогулами. «Исчезновение» мери автор объяснял уходом ее на запад, в Паннонию—современную Венгрию. Последний вывод мало обоснован. Мысль же о наличии угорского элемента в культуре и физическом тине мери заслуживает самого пристального внимания /28/. Мы лишены возможности критически отнестись к лингвистическим доказательствам П. Д. Шестакова, так как сравнительное языкознание почти не касалось области угро-финноведения. Неоднократные попытки решать вопрос об этнической принадлежности мери при помощи формальных языковых сопоставлений достаточно доказали свою несостоятельность. На наш взгляд, богатейший фонд географической номенклатуры может стать подлинно историческим источником для решения вопросов этнической истории той или иной народности лишь при одном условии — если в основу его изучения положить анализ смыслового значения географических названий. Напомним, что именно так решал вопрос о происхождении географических названий чешский ученый Матиас Калина. Он пришел к выводу, что для древнейших периодов основными историческими источниками являются язык, географическая номенклатура и археологические материалы. При этом он совершенно справедливо считал, что географические названия складывались постепенно, сообразно естественным особенностям данной местности /29/. О том, что всякое географическое название есть результат отношения человека к природе /30/, писал сорок лет спустя, т. е. в семидесятых годах прошлого столетия, Эгли /31/. Если мы попытаемся с этой точки зрения проверить выводы Европеуса и Шестакова, то получим любопытные и убедительные результаты. Остановимся на некоторых языковых сопоставлениях, которые мы могли лично проверить путем сравнения со словарем живых языков хантов и манси /32/. В мерянской земле многие географические названия имеют в начале слова корень «нер»: озеро Неро (Ростовское озеро), реки Нерль (одна из них —приток Клязьмы, другая—приток Волги), р. Неромка (правый приток р. Согожа), г. Нерехта и др. Обычно корень нер считают видоизмененным мер, механически связывая его с именем жившей здесь мери. Мы прежде всего обратили внимание на природные условия, в которых находится тот или другой интересующий нас географический объект, и попытались найти для этих географических названий смысловое объяснение. Ростовское озеро (Неро) лежит в низменной котловине, имеет заболоченные берега и топкое дно, Клязьминская Нерль также характеризуется низкими, местами сильно заболоченными берегами. Город Нерехта (Ивановская обл.) расположен на низменной равнине и со всех сторон окружен торфяными болотами. Река Неромка — правый приток р. Согожи течет по болотистой низменности. В мансийском языке словом «нар» (няр) обозначается именно заболоченная местность, в частности заболоченное озеро /33/. Следовательно, корень «нер» характеризует совершенно конкрет-

*/27/ П. Д. Шестаков. Родствена ли меря вогулам? «Известия Казанского университета», 1873. № 1. /28/ Угорский элемент был нс единственным, хотя и очень существенным, компонентом в сложном процессе формирования культуры и антропологического типа мери. А. И. Попов выделил районы, заселенные в прошлом мерей, в особую область с «оригинальным» составом географических названий. По его данным, намечаются два отчетливо выделяющихся слоя: древний, сближающийся с реликтами родовых языков северных финно-угров, и поздний, в котором можно видеть элементы собственно угорских языков (доклад, читанный в Государственном историческом музее 13 января 1951 г.). /29/ Dr. Mathias Kalina von Jothenstein. Bohmens heidnische Opferlatze. Graber und Alterthumer. Praga, 1836. /30/ Напомним одно место из известного романа Л. Леонова «Русский лес» (М., 1954, стр. 161), где говорится о «заветной лесишке», которая звалась Медунихой (прежде здесь было много липы). /31/. J. J. Egli. Nomina geographica. Leipzig, 1872. /32/ Приводимые нами данные проверены путем консультации с преподавателями кафедры народов Крайнего Севера Педагогического института им. Герцена в Ленинграде. /33/ Сведения получены от преподавательницы кафедры народов Крайнего Севера Педагогического института им. Герцена М. П. Вахрушевой.

(С.42) ную географическую среду, причем «нар» и «нюр» в значении заболоченной местности, заболоченного озера, применяются в различных диалектах языка хантов, манси и венгров, т. е. угров /34/. Через современный город Суздаль протекает небольшая речка с каменистым дном — Каменка. В окрестностях Суздаля имеются селения с названием Кидекша, Кибол. «Кю» (Kiv, ku, ko) в значении «камень» встречается во всех языках финно-угорской системы. В сочетании с «бол» (мансийское «паул»-деревня) Кибол (по-мансийски «кипаул») означает деревня Каменка /35/. Название Кидекша — сложное слово, образованное от «ки» (камень) и «тагес»— (рукав), приток Каменки. По-видимому, название суздальской Каменки, реки с каменистым дном, буквальный перевод с финно-угорского (мерянского). Напомним, что в северной части Владимирской области есть река с названием «Кивезь». т. е. по-венгерски «koviz» - камень-вода (т. е. также Каменка). Можно было бы значительно умножить число таких примеров. Мы считаем, однако, что это особая тема, требующая разработки специалистом. Полагаем, что языковые данные могут служить существенным подкреплением тех выводов, которые мы попытаемся сделать ниже на основе изучения археологического материала.

*/34/ Д. Корсаков. Указ. соч., стр. 30, примечание. /35/ Д. Европеус. Указ. соч., стр. 63-65. Ср. Пужбол под Ростовом, Брембола в Переславском районе.

(С.43)

Обращаясь к характеристике хозяйства, быта и культуры мери, нужно еще раз оговориться, что, несмотря на гигантский накопленный за столетие материал, интересующая нас территория археологически изучена крайне слабо, во всяком случае далеко не достаточно для освещения всех сторон сложного процесса этнической истории ее населения. Причина этого—бессистемность и плохая документация проводившихся здесь преимущественно в XIX в. раскопок. Этим определяется основная трудность изучения культуры и этнического лица мери. Материалы раскопок А. С. Уварова и П. С. Савельева освещают поздний период в жизни Ростово-Суздальской земли, когда в основном мы имеем здесь дело уже с русским населением, в быту и идеологии которого лишь прослеживаются местами довольно яркие «этнографические пережитки» мери. Собственно мерянские памятники этот позднего (X—XII вв.) времени единичны. К ним мы вернемся ниже (см. гл. Х-XIII). Ранние следы мери нужно искать в памятниках середины и второй половины 1 тысячелетия н. э., которые представлены на территории Верхнего Поволжья и Волго-Окского междуречья селищами и городищами, известными под обобщенным названием памятников дьяковской культуры. Недостаточная изученность этой культуры, распространенной на огромной территории лесной полосы Восточной Европы, не позволяет до сих пор четко определить ее границы и выделить локальные варианты, которые можно было бы увязать с определенными этническими группами населения. Задача усложняется еще и тем, что на изучаемой территории нам до сих пор почти не известны могильники этого времени. Приблизительное разделение дьяковских городищ на три территориальные группы было произведено еще А. А. Спицыным /1/. Первая из намеченных им групп включает тверские и смоленские городища. Отдельные городища этого типа (окруженные одним - тремя валами) встречаются на Оке. Вторая группа получила название верхнеокской. По мнению А. А. Спицына (впрочем, не вполне точному), ее характерной чертой являлось отсутствие сетчатой керамики, орнаментов на посуде, а также характерных для других групп памятников грибовидных «дьяковских грузиков». Третья группа памятников дьякова типа —владимиро - московская— локализуется А. А. Спицыным между реками Угрой и Окой, а также костромским течением Волги. Данные новых исследований в этой области позволяют уточнить схему Спицына и характеристику выделенных им локальных групп. В нашу задачу не входит всестороннее освещение вопросов, связанных с дьяковской культурой в целом. Отметим только, что этнокультурная история верхне-окских пле-

*/1/ А. А. Спицын. Новые сведения о городищах Дьякова типа. ЗОРСА, т. VII. вып. 1. СПб., 1905. стр. 91-93.

(С.44) мен /2/ была теснейшим образом связана с этнокультурной историей соседних западных областей Южной Прибалтики /3/, историю же северных дьяковских племен (Волго-Окского междуречья) нельзя изучать в отрыве от истории племен Западного Приуралья, с которыми они составляли одну этнокультурную область. Для нашей темы представляет интерес именно эта третья группа дьяковских памятников. Еще полвека назад А. А. Спицын прозорливо выделил вопрос о городищах дьяковской культуры в «большую и жизненную тему о заселении и культурных течениях края» /4/. Именно так формулируется эта задача и теперь. Нс входя в критику характеристики дьяковских городищ А. А. Спицыным, который рассматривал их как ритуальные (жертвенные) места, и его ошибочных датировок /5/ (уточненных в настоящее время), мы должны признать, что предварительно намеченные им группы в основном соответствуют современным представлениям об этой культуре и в какой-то мере отражают этническое членение населения. Несомненно также, что именно в материалах третьей—владимиро - московской и ярославско-костромской — группах городищ дьякова типа следует искать следы культуры того дославянского населения данной территории, которое выступает в позднейших письменных источниках под именем мери. Неравномерная археологическая изученность территории и фрагментарность добытого раскопками материала нс позволяет с достаточной полнотой характеризовать культуру населения этой группы городищ и тем более дать полноценную «этнографическую» его характеристику. Пока мы можем лишь суммарно в схематическом виде представить те элементы, которые в памятниках позднейшего времени выступают уже как «мерянские» и, таким образом, установить генетическую связь культуры дьяковых городищ Междуречья с культурой летописной мери. Мы видим здесь картину, вполне соответствующую той, которая открывается на соседней территории распространения городищ так называемого «городецкого» типа с рогожной керамикой. Несмотря на кажущееся единообразие этой культуры, Н. В. Трубниковой удалось доказать, что внутри ее можно выделить локальные группы, соответствовавшие в прошлом племенному делению мордвы и муромы /6/ (См. рис. 70). Характеристика памятников дьяковской культуры была дана еще в начале XX столетия А. Л. Спицыным /7/. В советские время материалы этих памятников были обобщены в капитальном труде П. Н. Третьякова /8/. Но ни в монографиях, посвященных отдельным памятникам, ни в обобщающих трудах мы не находим той «жизненной» темы о дьяковых городищах, которую настойчиво рекомендовал А. А. Спицын будущим исследователям, усилия которых, по его мнению, должны были быть направлены на уяснение отдельных групп этих памятников, их отношения друг к другу и к памятникам соседних территорий. Иными словами, вопрос о дьяковской культуре в целом и этнической принадлежности ее носителей не был решен. Это большая, сложная и вполне самостоятельная тема требует специального исследования. Большинство археологов в настоящее время склоняется к мнению, что памятники дьяковской культуры связаны с этногенезом современных угро-финских народностей. Поэтому поиски ранних следов мери, одного из финно-угорских племен, именно в памятниках дьяковской культуры вполне обоснованы /9/. Поселения дьяковской культуры на территории Междуречья по хронологическому признаку могут быть разбиты на три группы. К 1 группе относятся дьяковские поселения, возникшие в середине или конце 1 тысяче-

*/2/ В эту группу территориально войдет юго-западная часть современной Московской области. /3/ Я. В. Станкевич. Отчет о раскопках Двинского отряда Славянской экспедиции 1953 г. МОА ИА, ф. 1, № 905 и 906. 1953. /4/ А. А. Спицын. Новые сведения о городищах Дьякова типа, стр. 93. /5/ А. А. Спицын, впрочем, совершенно справедливо отметил, что многие памятники дьяковской культуры доживают до VII—IX вв. н. э. и что гораздо менее ясна их ранняя дата. /6/ Н. В. Трубникова. Племена городецкой культуры. ТГИМ, вып. ХХII. М., 1953, стр. 93, рис. 4 (карта). /7/ А. А. Спицын. Городища Дьякова типа. ЗОРСА, т. V, вып. 1. СПб., 1903; Он же. Новые сведения о городищах Дьякова типа. /8/ П. Н. Третьяков. К истории племен. /9/ Эта мысль была высказана и П. Н. Третьяковым: «Население волго-окских городищ с сетчатой керамикой, по-видимому, составляло основу племен мерянских» (Северные восточно-славянские племена, МИА, № 6, М.—Л., 1941. стр. 32).

(С.45)

Рис. 11. Костяные изделия и рукоять ножа из ранних слоев дьяковских городищ.

летия (VII - YIII вв. до н. э.). (Дьяковское, Калязинское, Пирожная гора, старшее Каширское городище /10/, Кропотовское /11/, Мамоново /12/, Топорок, Черная гора, городище у д. Горки и др.) (карта 1). Общей чертой их является преобладание так называемой текстильной керамики, причем некоторая часть посуды имеет орнамент, нанесенный зубчатым штампом (см. рис. 6). Среди находок имеется большое количество костяных изделий ранних типов (рис. 11), иногда украшенных несложным резным орнаментом. Имеются и вотивные костяные фигурки, изображающие животных (лошадь, кабан) — (рис. 60, 2, 3, 5, 8). Изображения коня и птицы мы находим и в орнаменте, выполненном резцом (например на костяной рукоятке из Мамонова городища; рис. 60 7) . Среди железных предметов характерны горбатые ножи, которые, впрочем, бытуют и позднее. Типичной для этого времени и датирующей находкой является своеобразный предмет — «рукоять», обмотанная проволокой (рис. 11, 16: городища старшее Каширское, Кропотовское, Топорок, Мамоново). Время существования этих поселений 1 группы определяется благодаря находкам на некоторых городищах характерных комплексов пьяноборских украшений, дата которых довольно четко установлена для Прикамья - конец 1 тысячелетия до н. э. и первые столетия н. э. /13/ Большая часть этих поселений продолжает существовать и в последующие века 1 тысячелетия н. э. К этой, условно определенной нами II группе поселений, многие из которых начали свое существование в предыдущий период, прибавляется большое количество других, основанных в начале 1 тысячелетия н. э.

*/10/ В. А. Городцов. Старшее Каширинское городище, ИГАИМК, вып. 85. Л., 1934. /11/ В. А. Городцов. Отчет об археологических исследованиях в Каширском и Коломенском уездах в 1927 г. «Труды Этнографо-археологического музея 1 МГУ», вып. IV. М., «Быт», 1938, стр. 34—52. /12/ В. И. Качанова. О заселении Московского края в эпоху дьяковской культуры. «Труды музея истории и реконструкции Москвы». М., 1954; 0. Н. Бадер. Материалы к археологической карте Москвы. МИА, № 7. М. -Л., 1947, стр. 125. Материалы, полученные в результате раскопок, произведенных Музеем истории и реконструкции Москвы 1952-1953 гг., противоречат ранее установленной О. Н. Бадером дате памятника, который на основании находок гладкой грубой лепной керамики с косой насечкой по краю определяет ее IV—VI вв. н. э. Мамоново городище настолько испорчено многочисленными раскопками и земляными выемками, связанными с постройкой плотины, что категорически настаивать на той или иной дате его существования нельзя. Возможно, что разные участки его площади заселялись не одновременно. Вскрытые раскопами 1952—1953 гг. площади для решения этих вопросов недостаточны. /13/ А. П. Смирнов. Могильники пьяноборской культуры (к вопросу о дате), КСИИМК, вып. XXV. 1949.

(С.46) III группа охватывает памятники, которые доживают до конца 1 тысячелетия н. э. и позволяют более четко охарактеризовать культуру и быт их населения этого периода. Вопреки общепризнанной схеме, рисующей древнейшие памятники дьяковской культуры как укрепленные поселки—«городища», дата возведения валов во многих известных нам случаях не совпадает с датой возникновения самого поселка. Слои с ранней сетчатой керамикой лежат в этих случаях в основании насыпного вала (Дьяковское, Пекуновское, Синьковское, Барвихинское, Минское, II Скнятинское городища) /14/. Известны также многочисленные открытые селища, в культурных слоях которых содержится текстильная керамика, характерная для раннедьяковских памятников. К ним относятся, например, селища, открытые Верхне-Волжской экспедицией на отрезке Волги от Кимр до Углича /15/. Все эти данные позволяют предположить, что древнейший тип дьяковских памятников - открытые селища, генетически связанные с поселениями типа стоянок предшествующей эпохи бронзы. Не случайно на многих селищах этого типа наряду с дьяковским мы находим материал, характерный для ранних стоянок эпохи бронзы, например каменные орудия и керамику. Особенно хорошо это прослеживается в костромских памятниках (Минское городище, селище Борань и другие). Время появления земляных укреплений, валов, можно наметить пока лишь приблизительно; оно совпадает с периодом повсеместного и полного исчезновения сетчатой керамики, т. е. примерно, с III—IV столетиями /16/. Существенно, что в это же время происходит смена открытых поселений укрепленными и на соседних территориях. Аналогичное явление отмечено О. Н. Бадером в Поветлужье /17/ и А. Г. Митрофановым в Белоруссии /18/. Закономерность этого явления, прослеженного на большой территории, обусловливались, очевидно, какими-то вполне определенными историческими причинами. Высказанные нами соображения, основанные на сравнительно незначительном числе фактов, пока являются гипотезой, которая нуждается в более прочном обосновании, прежде всего в дополнительных материалах с хорошо документированной стратиграфией оборонительных сооружений древних городищ.

2. МОСКОВСКАЯ ГРУППА ПАМЯТНИКОВ Особый интерес для нашей темы представляют памятники дьяковской культуры середины и второй половины 1 тысячелетия н. э. На некоторых из них мы и остановимся подробнее. Прежде всего проанализируем материал Дьякова городища, давшего наименование целой археологической культуре. Городище находится близ с. Коломенского в 8 км на ЮВ от Москвы, в излучине правого берега р. Москвы /19/. Топография городища обычна для всех средне-русских городищ и достаточно хорошо описана в работах, посвященных этому памятнику. Наиболее четкое представление о раскопках Дьякова городища дает отчет В. И. Сизова. Дьяково городище возникло как поселение в последние века до н. э. (возможно на рубеже н. э.) и первоначально было поселком открытого типа. По наблюдениям В. И. Сизова, культурный слой

*/14/ П. Н. Третьяков. Древнейшие городища Верхнего Поволжья. СА, вып. IX. М.— Л., 1947, стр. 66. /15/ Археологические работы Академии на новостройках в 1932-33 гг. ИГАИМК, вып. 109. 1935. стр. 158 и сл. /16/ П. Н. Третьяков. Древнейшие городища. стр. 64. /17/ О. Н. Бадер. Древнее Поветлужье. СЭ, 1951, № 2, стр. 32. /18/ А. Г. Митрофанов. К истории населения Средней Белоруссии в эпоху раннего железа (автореферат диссертации на соискание учении степени кандидата исторических наук). Л., 1955, стр. 11. /19/ А. А. Спицын. Новые сведения о городищах Дьякова типа, стр. 91—93; В. И. Сизов. Дьяково городище близ Москвы. ТАС-IХ, т. II. М., 1897. стр. 256-267. Его же. Дьяково городище под Москвой и его отношение к московским и смоленским курганам. ТАС-YIII, т. IV. М., б. г.; Г. Филимонов. Краткое известие о раскопке Чертова городища под Москвой. «Вестник Общества древнерусского искусства при Московском публичном музее». М., 1876, № 11—12; О. Н. Бадер. Материалы к археологической карте Москвы, стр. 141—144.

(С.47) Рис. 12. Украшения и литейная форма (7) с Дьякова городища под Москвой

с текстильной керамикой подстилает подошву насыпного вала /20/. Время существования этого поселения — с II—I вв. до н. э. приблизительно по VII—VIII вв. н.э. Поздняя дата определяется такими вещами, как гривны и пряжки (рис. 12), аналогии которым мы находим в рязано-окских могильниках, где, по классификации П. П. Ефименко, они относятся к стадиям В1—С, т. е. к V—VI вв. н.э. После небольшого перерыва, отмеченного тонкой стерильной прослойкой, здесь нарос незначительный культурный слой с вещами VII-VIII вв., свидетельствующий о вторичном заселении этого места. Поселение было заброшено, видимо, лишь в IX—Х вв. О. Н. Бадер считает, что в этот последний период постоянного поселения на месте городища не было /21/. За отсутствием точно документированных стратиграфических данных судить об этом нс представляется возможным. Хотя стратиграфия культурного слоя Дьякова городища полностью не изучена, ценные наблюдения, сделанные В. П. Сизовым в процессе раскопок, позволяют до некоторой степени восполнить этот пробел. Прежде всего он отмечает, что в нижнем слое, лежавшем на материке, найдена только текстильная керамика, которая, как это установлено на основании изучения других памятников дьяковской культуры, бытовала до III в. н. э. Для верхнего же горизонта культурного слоя, по свидетельству В. П. Сизова, характерно разнообразие форм сосудов и их орнаментации. В нижнем слое с текстильной керамикой найдено огромное количество костяных изделий, что составляет отличительную особенность дьяковских городищ. Среди них сотни заостренных, а иногда и просверленных ребер животных, множество костяных игл, наконечники копий и стрел (иногда с орнаментом на гранях пера), костяные долота, короткие однозубые наконечники гарпунов, рукоятки ножей и кинжалов, костяные ножи и другие поделки из кости и рога (рис. 13). В этом же слое найдены плоские двухшипные наконечники

*/20/ Б. И. Сизов. Дьяково городище близ Москвы. ТАС-IХ, стр. 257. /21/ О. Н. Бадер. Материалы к археологической карте Москвы, стр. 144.

(С.48) Рис. 13. Изделия из кости с Дьякова городища.

(С.49) стрел. Обилие костяных изделий в нижнем слое позволяет думать, что к нему же принадлежат и великолепно сделанные фигурки животных (рис. 60, 3), которые как по способу обработки, так и по трактовке напоминают аналогичные изделия из Приуралья и Западной Сибири. В. И. Сизов сравнивал эти фигурки с металлическими пермскими фигурками зверей. Ближайшие аналогии им мы находим среди многочисленных фигурок животных из Гляденовского костища. Остальные изделия из кости вполне тождественны найденным А. А. Спицыным в вятских костеносных городищах /22/. В. И. Сизов не раз обращал на это внимание, указывая, что при наличии отдельных своеобразных несходных предметов «общее родовое сходство культуры резко бросается в глаза», заставляя полагать и при некоторых местных различиях общее сходное культурное состояние народностей, населявших Вятские городища и отдаленное Подмосковье» /23/. Кроме перечисленных изделий из кости, в нижнем слое найдены также разнообразные изделия из глины: тигли, маленькие толстостенные стаканчики, пряслица и крестообразная фигурка с точеным орнаментом, которую рассматривают как изображение человека («идол»?; рис. 14, /5). Очень ценно непосредственное наблюдение В. И. Сизова над формами глиняной посуды. Большая часть лепных глиняных горшков, по его определению, имела «кубовастую», приземистую форму с большим днищем и высоким цилиндрическим горлом или слегка отогнутым венчиком. В верхних горизонтах культурного слоя в результате рекогносцировочной шурфовки, сделанной в 1926 г. О. Н. Бадером, найдена преимущественно гладкая, неорнаментированная керамика /24/, которая, видимо, не привлекла внимания прежних исследователей и в материалах старых раскопок представлена единичными фрагментами. Эта керамика в основном относится к середине 1 тысячелетия, точнее, к III—VII вв. В ранние периоды она сосуществует с сетчатой керамикой, несколько позднее с орнаментированной зубчатым штампом, шнуром и, наконец, в самых верхних горизонтах культурного слоя является единственным видом посуды. Отличительный признак этой керамики — шероховатость поверхности вследствие крупных примесей в глиняном тесте. Наш опыт реконструкции нескольких сосудов показал (рис. 15), что характерной формой дьяковской посуды являлись, как и заметил в своем отчете В. И. Сизов, низкие, приземистые («кубовастые») горшки с очень широким горлом и слегка отогнутым гладким или чаще орнаментированным венчиком. Аналогичную форму горшков дала нам также реконструкция керамики из городища Пирожная гора Дмитровского района (рис. 15, 4). Форма эта знакома нам также по материалам, описываемых ниже Сарского (мерянского) городища и Сарского могильника, Попадьинского селища (VI—VII вв.), Березняковского городища (V-VI вв.), Хотимльского могильника (V-XI вв.), Дурасовского городища (VIII - IX вв.) и по материалам поздних курганных могильников Х-XII вв. (рис. 99), где лепные горшки подобной формы были найдены в комплексе с мерянскими вещами. Как видно, форма эта оказалась весьма консервативной и удержалась на протяжении почти тысячелетия. Дата бытования этой посуды определяется временем между III—IV и XI—XII вв. н.э. К позднему слою Дьякова городища относится ряд вещей из металла, которые представляют для нас большой интерес: кельты (втульчатые топоры) , железные ножи, шилья, серпы, железные кольчатые удила, огнива, рыболовные крючки и т. д. (рис. 16). Наше внимание прежде всего привлекают найденные Д. Я. Самоквасовым медные украшения, которые придавали особый колорит одежде и потому имеют важное этнографическое значение (см. рис. 12). Помимо самих украшений было найдено большое количество тиглей и формочек для их отливок /25/, что убедительно свидетельствует о местном производстве украшений, о развитии меднолитейного, несомненно, еще домашнего ремесла (рис. 12.4). Из этих украшений отметим шейную гривну (из сплава меди) с обмоткой из проволоки и напущенными полыми металлическими бусами. Аналогичная гривна обнаружена среди вещей из Березняковского

*/22/ МАВГ. т. 1, табл. VI, рис. 1—13. /23/ В. И. Сизов. Дьяково городище близ Москвы, стр. 262. /24/ О. Н. Бадер. Материалы к археологической карте Москвы, стр. 143. /25/ В. И. Сизов. Дьяково городище близ Москвы. табл. ХХYII, рис. 4.

(С.50) Рис. 14. Изделия из глины с Дьякова городища.

(С.51) Рис. 15. Реконструкция лепных сосудов с поселений дьяковской культуры Московской, Ярославской и Костромской областей.

городища (рис. 22). Подобные гривны с металлическими или красно-пастовыми бусами чрезвычайно характерны для рязано-окских могильников, где они встречаются в комплексах V в. Совершенно сходный с описанным тип гривны есть в Кошибеевском /26/, Кузьминском /27/ и Курманском могильниках. Не менее типична для рязано-окских племен и другая дьяковская гривна из перекрученного граненого дрота (рис. 12). Аналогии ей мы находим среди материалов тех же могильников /28/. Фестончатая нагрудная застежка (рис. 12) с Дьякова городища известна в десятках разновидностей во многих ранних могильниках (Холуйском, Кузьминском, ранних комплексах Максимовского, Кошибеев-

*/26/ А. А. Спицын. Древности бассейнов рек 0ки и Камы, МАР, № 25, СПб., 1901. табл. X, рис. 6. /27/ Там же, табл. XVII, рис. 9. /28/ Там же, табл. X, рис. 4.

(С.52) Рис. 16. Железные изделия с Дьякова городища.

(С.53) ском) /29/. Буквальную аналогию с кошибеевским представляет найденное в Дьяковском городище украшение в виде трех полушарных бляшек с припаянными к ним кольцами из проволочного шнура и висящими на них бутыльчатыми подвесками (рис. 12,6). Это украшение представляет собой один из ранних типов «пьяноборских» шумящих подвесок. Аналогичные предметы найдены в Мари-Луговском могильнике на Волге, а также в Борковском и Кузьминском могильниках на Оке /30/. Украшение это может быть датировано IV—V вв. н. э. К этой же группе украшений рязано-окского типа относится и конусовидная привеска (косник), висящая на спиральной проволочной пронизке с ушком (рис. 12, 3). По аналогии с кошибеевской она может быть датирована V в. В том же позднем слое Дьякова городища найден сильно оплавленный в огне обломок украшения, представлявшего шумящую подвеску, которая могла служить пронизкой в ожерелье. Это горизонтальная трубчатая спираль с тремя подвешенными на кольцах бутылочными привесками. Такие подвески были широко распространены по всей территории Волго-Камского бассейна и, видимо, являлись одним из наиболее характерных украшений финно-угорских племен. Особенно типичны они для мери и окских племен, в частности муромы. Наиболее ранние экземпляры таких подвесок (V—VI вв.) найдены в Березняковском городище (рис, 22) и в Борковском могильнике на Оке /31/, позднее (XII—XIII вв.) - среди вещей мерянских погребальных комплексов костромских курганных могильников. Следует, наконец, упомянуть о том, что в верхних пластах культурного слоя Дьякова городища найдена большая подковообразная пряжка с эмалью — вещь привозная (из Южной Прибалтики), датирующая весь комплекс описанных украшений IV—VI вв. Как видим, этот комплекс очень сходен, почти тождествен, с комплексом украшений из рязано-окских могильников. С другой стороны, весь вещественный материал памятника, как в ранний период (III—II вв. до н. э.—III в. н. э.), так и поздний (IV—VI вв.), находит много аналогий среди материалов восточной территории — Прикамья. Сходство с материалами вятско-камских памятников, которое не раз отмечалось еще В. И. Сизовым, проявляется как в керамике, так и в костяных изделиях. Важно подчеркнуть, что кость как материал для выделки оружия, орудий труда, поясных пряжек и других вещей широко использовалась обитателями Дьякова поселения не только в ранние, но и поздние периоды. Эта черта, как мы знаем, также чрезвычайно характерна для памятников вятско-камской территории — костеносных городищ. Все сказанное не оставляет сомнений в принадлежности обитателей Дьякова городища к этническому массиву угро-финских племен. В данном случае мы можем считать, что древнее население Подмосковья представляло одну из групп мери, в культуре которой, как отмечал еще А. А. Спицын, есть много черт, общих с культурой приокских племен. По поводу городищ дьяковской культуры Спицын заметил, что они «ближе всего могут быть приписаны мере» /32/. Это мнение подтверждается все новыми и новыми данными, в частности определением мерянского типа лепной глиняной посуды, которая без существенных изменений бытует на территории Междуречья на протяжении всего 1 тысячелетия, а в северо-восточных районах, на территории Костромской области, сохраняется почти до наших дней. Мы не будем останавливаться на анализе материала всех известных городищ Московской группы. Большинство этих памятников вовсе не изучено, а материалы старых раскопок не всегда отражены в печатных изданиях; зачастую характер публикации не дает возможности использовать их в качестве первоисточника. Сами же коллекции разрознены, разбросаны по музеям области и в значительной степени депаспортизованы. Для нашего исследования несомненный интерес представляют два городища Московской области — Пирожная гора и Синьковское с расположенным близ него Каргашинским селищем /33/. Первое на р. Вори (раскопано в 1901 г. Ю. Г. Гендуне) /34/, второе

*/29/ Там же, табл. XVI, рис. 1; табл. XV, рис. 1, 3, 4; табл. XI, рис. 25—27. /30/ Там же, табл. VI, рис. 12. /31/ А. А. Спицын. Древности бассейнов рек Оки и Камы, табл. XXI, рис. 9. /32/ ЗОРСА, т. V, вып. 1. СПб., 1903, стр. 114. /33/ ЛОА ИА, 1929, ф. 2, № 129, л. 17—18 (отчет О. Н. Бадера). /34/ ЗОРСА, т. V, вып. 1, стр. 132—133. Гос. Эрмитаж, № 597; ГИМ, № 42044.

(С.54) в бассейне р. Дубны, на берегу реки Золотарки /35/. Хотя оба памятника были исследованы путем раскопок (а Синьково городище неоднократно), мы не имеем о них ни одной сколько-нибудь полной публикации, не считая нескольких беглых заметок, среди которых наиболее обстоятельная принадлежит А. А. Спицыну /36/. Сообщаемые им сведения касаются материалов раскопок, произведенных в 1902—1903 гг. Н. А. Смирновым /37/. Материалы раскопок Синькова городища в 1923—1929 гг. группой сотрудников Московского антропологического института до сих пор не опубликованы. Городище Пирожная гора известно нам по небольшим коллекциям керамики, хранящимся в Государственном историческом музее и Государственном Эрмитаже. Их анализ позволяет разделить керамику этого памятника на три группы, соответствующие, по-видимому, трем периодам жизни поселения. 1 группа —наиболее ранняя, с рельефными текстильными отпечатками раннего типа, иногда сочетающегося с мелкими ямками, опоясывающими шейку сосуда горизонтальной или угловатой ломаной линией. II группа представлена сосудами с несколько заглаженной «деградирующей» сеткой («рябь»). На верхней части горшков часто нанесен орнамент в виде ямок и крупно-зубчатых линий (рис. 15). Наконец, III группа посуды состоит из гладких толстостенных сосудов с шероховатой поверхностью, на которой выступает крупнозернистый шамот или дресва. Форма горшков широкая, приземистая «кубовастая». Орнамент представляет собой параллельные пояски, оттиснутые крупно-зубчатым штампом; узор иногда усложнен спускающимися по плечикам парными зубчатыми косыми линиями. Характерны также косые зубчатые насечки, нанесенные по краю венчиков. Первые две группы керамики соответствуют раннему периоду существования поселка, который мы можем определить последними веками до н.э. и первыми столетиями н. э. Как по форме, так и по орнаменту сосудов III группа очень близка глиняной посуде из верхнего слоя Дьякова городища /38/, который датируется серединой 1 тысячелетия н. э. (до VI в.). Синьковское городище /39/ дало значительное количество металлических украшений, позволяющих составить представление об «этнографическом» облике его обитателей. По-видимому, поселение погибло от пожара, так как большая часть металлических вещей найдена в оплавленном состоянии. Прежде всего обращает на себя внимание фигурная бляшка из спаянных в одной плоскости трех восьмеркообразных проволочных спиралей, украшенная по краям зернью (рис. 9, 5). Аналогии этой вещи мы находим в могильниках кошибеевского типа, в частности в Ражковском (Пензенская обл.). По стилю и технике она вполне соответствует тому типу украшений, которые были распространены в начале и середине 1 тысячелетия н. э. у волго-окских и прикамских племен. К этому же типу укра- шений относится медная пластинка - обоймица с полушарными выпуклостями (налобник?; рис. 17, 1), аналогии которой можно найти в материалах Кошибеевского могильника. Из двух серебряных шейных гривен одна была витая, вторая — крученная из четырехгранного дрота. Конические медные подвески-косники, как мы говорили,— наиболее типичное женское украшение у многих финно-угорских племен. В Синьковском городище найдены косники усеченно-конической и бутыльчатой с выступающими плечиками формы (рис. 17, 3). Наиболее древние (ср. находку на Дьяковском городище) имеют форму «граммофончика», позднее они приобретают бутыльчатую форму. Впрочем в не- которых районах (Марийская АССР) они долго сохраняют архаическую форму, которая удержалась в народном костюме почти до наших дней. Все эти разнообразные украшения из серебра и медных сплавов являлись изделиями местных мастеров. Об этом говорят многочисленные находки предметов, связанных с самим производственным процессом — тиглей, льячков, формочек для отливки. Интересно, что была найдена формочка и для

*/35/ А. А. Спицын. Новые сведения о городищах Дьякова типа, стр. 85—89; О. Н. Бадер. Раскопки Синьковского городища и Каргашинского селища. «Московский краевед», вып. 1 (9). М., 1929; МИА, № 5, стр. 78. /36/ ЗОРСА, т. VII, вып. 1, стр. 85—89. /37/ ЛОА ИА, 1903, ф. 1, № 101. /38/ В. И. Сизов. Дьяково городище близ Москвы, табл. XXIV. /39/ А. А. Спицын. Новые сведения о городищах Дьякова типа, стр. 85—89.

(С.55) Рис. 17. Вещи из Синьковского городища (раскопки Н.А.Смирнова в 1903 г.).

(С.56) отливки крестовидной бляшки, подражающей привозным крестообразным фибулам /40/ (рис. 9,18). При раскопках городища было найдено значительное количество поделок из кости; некоторые из них повторяют формы изделий с Дьякова городища, например однозубые остроги, разнообразные острия, наконечники стрел с плоским черенком. Среди костяных наконечников стрел интересны наконечники, предназначенные для охоты на мелкого пушного зверя (рис. 17, 10, 14). Обилие костяных орудий, находки которых связаны не только с древнейшим слоем городища с сетчатой керамикой, но и с более поздними периодами жизни на нем (время воспроизводства крестовидных фибул может быть определено концом IV и даже V вв. н. э.), а также весь комплекс найденных здесь украшений, позволяет считать, что население городища по культурному и этническому облику было родственным древнему населению Подмосковья. Возможно, что перед нами одна из локальных групп мери, которая при общем сходстве культуры отличалась от соседних групп некоторыми своеобразиями одежды и, вероятно, наречия, уловить которые уже не представляется возможным. При раскопках Н. А. Смирнова на Синьковском городище были найдены миниатюрные шиферные пряслица, типичные для курганов Х в., синие стеклянные бусы и славянская керамика с линейным и волнистым орнаментом /41/. Все эти находки свидетельствуют о коренной смене населения в это время (X в.). Отсутствие стратиграфических данных не позволяет судить, пришли ли славяне на место, уже оставленное прежними обитателями, или «приселились», заняв какую-то часть мерянского поселка. Такое мирное «приселение» славянских колонистов мы увидим в Х в. в Сарском городке близ Ростовского озера и в XI в. в Тумовском (муромском) поселке близ г. Мурома (см. ниже гл. IX). Как мы уже упоминали, в 1,5 км от Синьковского городища было открыто селище. По заключению О. Н. Бадера, культурный комплекс Каргашинского селища синхронен нижнему горизонту слоя Синьковского городища /42/, когда последнее представляло собой неукрепленный поселок.

3. ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКАЯ ГРУППА ПАМЯТНИКОВ В настоящее время мы располагаем некоторыми данными и о мерянских поселениях во Владимиро-Суздальском крае. Летописи называют Суздаль старейшим русским городом после Ростова, но самое раннее упоминание о нем относится лишь к 1024 г. и связано с первым восстанием смердов /43/. Древнейшая часть города — кремль, занимающий крутую петлю р. Каменки в 4 км от ее впадения в Нерль Клязьминскую. Археологическими раскопками Н. Н. Воронина в 1935 и 1958 гг. /44/ в северо-западной части кремля установлено, что его заселение относится к значительно более раннему, чем указано в летописи, периоду. Сложность изучения этого памятника состоит в том, что, как показала прорезка вала, насыпанного на рубеже XI—XII вв. и присыпанного вторично в XIII в., грунт для его сооружения брался с самой площадки кремля. Поэтому древнейший культурный слой был снят тогда почти до материка. Однако удалось установить следы бывших здесь жилищ. В большинстве случаев от них сохранились лишь углубления очагов, овальной или круглой формы, заполненные сильно обгоревшим булыжником и углем. Очень плохо сохранившиеся следы жилища выявлены около западного вала, под который оно уходит,—

*/40/ А. А. Спицын. Новые сведения о городищах Дьякова типа, стр. 89, рис. 41. /41/ Отчет (Н. А. Смирнова) о раскопках Синьковского городища, ЛОА ИА, 1903, ф. 1, № 101. /42/ Каргашинское селище открыто в 1924 г. О. Н. Бадером. Краткие сведения о нем см. в ЛОА ИА, 1929, ф. 2, № 129, л. 17—18; краткое упоминание имеется в упомянутой выше статье О. Н. Бадера в «Московском краеведе». /43/ ПСРЛ, т. 1, стр. 147. /44/ Н. Н. Воронин. Раскопки в Суздале. «Археологические исследования в РСФСР 1934—1936 гг.» М.— Л., 1941, стр. 92 и сл.; Его же. Раскопки в Суздале (1958 г.). Газета «Призыв», 16 сентября 1958 г., № 219.

(С.57) это неглубокая выемка в материке почти прямоугольной формы с тамбуром-сенями на северной стороне и следами очага из булыжника слева (к востоку) от входа. С нижним горизонтом культурного слоя связаны находки обломков грубой лепной керамики с шероховатой поверхностью, очень близкой по своей фактуре и формам к керамике древнейших поселений на месте Ростова и Ярославля (см. ниже). Датировать древнейший слой можно в пределах VIII— Х вв. Раскопки А. Ф. Дубынина (1935, 1940) в центральной части суздальского кремля, где культурный слой не был затронут позднейшим строительством укреплений, вскрыли интереснейший комплекс жилых сооружений /45/. Наблюдения А. Д. Варганова над земляными работами в Суздале в 1941—1942 гг. позволили ему изучить стратиграфию на территории монастырей и слобод, а также в заречной части города, и высказать предположение, что на месте города первоначально существовало несколько древних поселений, наиболее ранние из которых относятся к IX—Х вв. /46/ Хотя добытый раскопками на территории самого Суздаля материал невелик, есть все основания считать, что аборигенами Суздаля и его округи были меряне. Об этом говорят не только археологические памятники, исследованные в прилегающих к Суздалю районах, где, как мы увидим ниже, сохранились многочисленные мерянские «пережитки», по и данные топонимики. В начале этой главы, в качестве примеров угорской (мерянской) топонимики, приведены названия из ближайшей округи Суздаля (Кидекша, Кибол). Здесь следует упомянуть интересный, но мало изученный памятник—Мало-Давыдовское городище, расположенное на левом высоком берегу р. Ирмеси в 5 км от Гаврилова Посада Ивановской области. Небольшие рекогносцировочные раскопки, произведенные А. Ф. Дубыниным, показали, что городище является памятником нескольких эпох /47/. В слое VI—VII вв. были найдены типичные мерянские украшения—височные кольца, аналогичные кольцам из Сарского и Березняковского городищ и Попадьинского селища (рис. 19), обломки шумящих подвесок. Открытые здесь остатки жилищ относятся к типу березняковских и попадьинских наземных построек с пониженным на 40—50 см уровнем поверхности земляного пола. Жилища этого типа часто неправильно называют «полуземлянками». Большой интерес представляют памятники, открытые Н. Н. Ворониным (1953—1954 гг.) как на месте самого города Владимира, так и в ближайшей его округе /48/. На юго-западном мысу, круто обрывающемся к Клязьме и оврагу Муромского спуска, Мономахова города во Владимире были обнаружены остатки разрушенного культурного слоя. Найденные здесь немногочисленные обломки керамики представлены двумя типами, характеризующими разные этапы жизни древнего «докняжеского» поселения: единичные фрагменты ранней сетчатой посуды с примесями в тесте песка, которая может быть датирована ранним этапом дьяковской культуры, гладкая, довольно грубая, посуда с шероховатыми стенками, на которых выступают крупные зерна шамота. Вместе с тем найдены единичные фрагменты черно-лощеной посуды, которая обычно связывается со слоями середины 1 тысячелетия н. э. (IV—VI вв.). Весьма вероятно, что раннее поселение докняжеской поры простиралось и вглубь городского плато, на что указывают единичные находки лепной керамики во дворе дома № 11а по ул. Подбельского. Поселение это, возникшее, очевидно, в первые века н. э., просуществовало несколько столетий. Описанная выше гладкая грубая лепная керамика аналогична суздальской и ярославской, где она датируется VIII—IX вв. (возможно X) и по характеру всех сопровождающих ее находок может быть связана с дорусским населением. Еще больший интерес представляет комплекс двух разновременных памятников, выявленных в 1954 г. разведкой экспедиции ИИМК и Владимирского музея под

*/45/ А. Ф. Дубынин. Археологические исследования г. Суздаля. КСИИМК, вып. XI, 1945, стр. 92—97. /46/ А. Д. Варганов. К ранней истории Суздаля (IX—XIII вв.) КСИИМК. вып. XII, 1946. стр. 127, 133. /47/ Раскопки А. Ф. Дубынина 1929 и 1939 гг. ЛОА ИА, 1939, ф. 35, № 28. /48/ Н. Н. Воронин. Из ранней истории Владимира и его округи. СА, 1959, № 4.

(С.58) Рис. 18. Вещи из культурного слоя г. Владимира.

(С.59) Рис. 19. Украшения и изделия из глины с Мало-Давыдовского городища.

(С.60) Рис. 20. Вещи из Сунгиревского мерянского селища.

руководством Н. Н. Воронина /49/. К востоку от с. Доброго (в 3 км от г. Владимира) высокий левый берег р. Клязьмы пересечен выходящим к ней глубоким оврагом Сунгирь. Недалеко от его западного склона на высоком плато расположено городище, носящее у населения разные названия: Чаша, Дворец, Двор, Добросельский вал. Памятник был описан В. Доброхотовым /50/, К. Н. Тихонравовым /51/ и, наконец, осмотрен и обмерен Н. Е. Макаренко /52/. В 1954 г. городище было подвергнуто рекогносцировочному обследованию. Прорезка вала, окружающего площадку (80 X 120 м), показала, что он был насыпан не ранее начала XII в.

*/49/ Н.Н. Воронин. Из ранней истории Владимира и его округи. стр. 76-80. /50/ В. Доброхотов. Древний Боголюбов-город и монастырь и его окрестности. М., 1852. стр. 101—104. /51/ К. Н. Тихонравов. Владимирский сборник. М., 1857, стр. 62. /52/ Н. Е. Макаренко. Новленский и Заколпский могильники Владимирской губернии и археологическая поездка по Владимирскому уезду. ТВУАК, вып. X. стр. 4—5.

(С.61) До создания этого укрепленного городка, входившего, очевидно, в систему обороны Клязьминского левобережья XII в., здесь существовал открытый поселок, часть которого была обнаружена также за пределами вала и вырытого с напольной стороны рва (Сунгиревское селище). Находки, в том числе и характер керамики из слоя, подстилающего вал (мощностью до 70 см), а также слоя селища за валом совершенно однотипны. Существенно полное отсутствие в нем текстильной керамики. Основная масса найденных обломков принадлежит грубым лепным сосудам с шероховатыми стенками и примесью шамота в глиняном тесте (рис. 20, 9—10). Единичные фрагменты украшены по шейке гребенчатым орнаментом. Сравнительно небольшой материал разведки позволил установить две формы сосудов: баночный с почти прямыми, чуть расширяющимися стенками (бокаловидный) и низкий приземистый горшок с широким устьем — «кубовастый». Обе эти формы характерны для мерянских памятников. Керамика очень близка по типу и фактуре посуде из древнейшего слоя Суздаля, Владимира и Ярославля, где она датируется IX - Х вв. На наш взгляд, посуда подобного типа гораздо раньше входит в быт населения этих районов, появляясь почти сразу после исчезновения так называемой «текстильной» керамики. Поэтому мы считаем возможным несколько углубить дату возникновения Сунгиревского селища. Разведочный характер раскопок позволяет наметить эту дату лишь приблизительно (VII?- VIII—Х вв.). В разных частях того же слоя селища найдено несколько костяных поделок, подвеска-амулет из медвежьего зуба, железный шлак, обломок шиферного пряслица, брусочек меди для отливки украшений и, что особенно примечательно, мерянская шумящая подвеска (рис. 20, 1) и подвеска к ожерелью, сделанная из просверленной саксонской монеты (1059—1071 гг.). В верхнем горизонте культурного слоя обнаружены обломки славянских гончарных горшков ранних форм — Х—XI вв., а в насыпи вала фрагменты и более поздней посуды—XI—XII вв. Изучение остатков фауны показало значительное развитие скотоводства с преобладанием разведения лошадей и свиней и большой удельный вес охоты, не только пушной, но и мясной (23% костей лося, 15—медведя). Все это рисует картину жизни поселка с несколько архаическим обликом хозяйства, основной отраслью которого, очевидно, было скотоводство, хотя охота и сохранила еще большое значение. Находки костяных поделок (проколок, шильев), лепной посуды мерянских типов, а также мерянской «шумящей» подвески (рис. 20, 1) позволяют заключить, что на месте укрепленного русского городка XII в, существовало раньше значительное мерянское поселение. Совместные находки мерянской лепной и славянской гончарной посуды Х—XII вв. свидетельствуют о том, что население это продолжало жить и после обнесения части поселка валом, сконцентрировавшись, возможно, на его окраине, за пределами земляного вала. Все эти предварительные предположения нуждаются в проверке широко поставленными раскопками этого интересного памятника.

4. БЕРЕ3НЯКОВСКОЕ ГОРОДИЩЕ (V—VI вв.) В поисках ранних следов мери обратимся к более северному району — Ярославскому Поволжью. Важнейшим из памятников середины 1 тысячелетия в этом районе является частично исследованное в 1903 г. А. А. Спицыным /53/, а позднее в 1934—1935 гг. полностью раскопанное П. Н. Третьяковым /54/ Березняковское городище (А. А. Спицын называл его Воскресенским). Хотя памятник не раз подробно освещался в печати, мы считаем необходимым вновь пересмотреть его материалы, так как их интерпретация П. Н. Третьяковым представляется нам недостаточно убедительной.

*/53/ А. А. Спицын. Поездка 1903 г. на оз. Кафтино и Бологое и раскопки близ Рыбинска. ИАК, Вып. 6, СПб., 1904, стр. 74—78. /54/ П. Н. Третьяков. К истории племен, стр. 51 и сл., 113—140, приложение VI.

(С.62) Известно, что Ярославское Поволжье входит в территорию распространения дьяковской культуры. В то же время, согласно летописным данным, этот район — исконная земля мери. Как мы говорили, дьяковская культура вполне обоснованно связывается археологами с финно-угорскими племенами, Именно исходя из этих положений, П. Н. Третьяков и рассматривал первоначально изученный им интереснейший памятник. В 1934 г. он писал: «Исследования городища у д. Березняки, селища у с. Устье, селища у «Красного Холма» и других известных ранее памятников этого времени в Верхнем Поволжье показали, что они относятся к последним этапам истории первобытного доклассового общества, когда на этой территории уже складывались известные по историческим данным территориально-племенные образования. Территория Ярославского Поволжья, как известно, была заселена мерей— (подчеркнуто нами.—Е. Г.)—племенным образованием, завоеванным русскими в эпоху Х—XII ст. и вошедшим в состав Ростово-Суздальского княжества» /54а/. Впоследствии автор вопреки конкретным материалам и собственным первоначальным выводам коренным образом изменил свою точку зрения. В монографии П. Н. Третьякова почти не уделено внимания вопросам этнической принадлежности древнего населения городища. Анализ вещественного материала использован им преимущественно для обоснования даты поселения и характеристики его хозяйственного облика. Однако в выводах к работе Третьяков пишет: «Обитатели верхнего течения Волги, без сомнения, принадлежат к группе северных восточнославянских племен, являясь, по-видимому, наиболее восточной ветвью племени кривичей» /55/. Этот вывод, как мы попытаемся доказать ниже, находится в явном противоречии со всем фактическим материалом, которым располагал автор. С этим частным выводом связано и более общее положение П. Н. Третьякова о том, что Верхнее Поволжье «входило в пределы той территории, на которой складывались восточнославянские племена и развивалась древняя славянская культура» /56/ (подчеркнуто нами.— Е. Г.). Концепция о славянской принадлежности городища могла возникнуть лишь в тот период, когда господствовавшая в археологической науке марровская теория стадиальности исторического развития допускала происхождение на базе одной (в данном случае дьяковской) культурной основы различных этнических образований, когда и сама дьяковская культура рассматривалась в качестве некоей питательной среды, из которой путем непонятного «стадиального скачка» рядом друг с другом появились и славянские, и финно-угорские племена. Марровская теория стадиальности и автохтонизма, искажавшая историческую действительность, была отвергнута, порожденные же ею ошибочные концепции, проникшие не только в научную, но также в учебную и популярную литературу, продолжают жить до сих пор. В опубликованной в 1957 г. работе, специально посвященной вопросу об этническом составе населения Междуречья, П. Н. Третьяков проводит искусственную границу по линии Ярославль—Коломна, которая, якобы, размежевывает два этнокультурных массива: к востоку от нее, по мнению автора, лежат земли финно-угорских племен, к западу—территория, заселенная племенами, близкими к поднепровским /57/ (славянскими?—Е. Г.). Предлагая новую концепцию, автор как бы сознательно избегает ссылок на фактический материал, который явно ей противоречит. Сам П. Н. Третьяков при интерпретации материала Березняковского городища и селища «Красный Холм», расположенных к западу от Ярославля, находил ему аналогии в пьяноборских памятниках Прикамья и рязано-окских могильниках /58/, принадлежность которых финно-угорским племенам он признает /59/.

*/54а/ П. Н. Третьяков. Отчет о работах Ярославской экспедиции 1934 г. ЛОА ИА, 1934, № 166, лл. 23, 24. /55/ П. Н. Третьяков. К истории племен, стр. 90. /56/ Там же, стр. 89. /57/ П. Н. Третьяков. Об этническом составе населения Волго-Окского междуречья в 1 тысячелетии н. э. СА, № 2, 1957, стр. 65. /58/ «Археологические работы Академии на ново стройках», стр. 114. Ср. П. Н. Третьяков. К истории племен, стр. 79. /59/П. Н. Третьяков. Волго-окская топонимика и некоторые вопросы этногенеза финно-угорских: народов. СЭ, № 4, 1958.

(С.63) Ввиду того, что в последних статьях П. Н. Третьякова об этническом составе населения и волго-окской топонимике использованы далеко не все археологические источники, а ссылки на предшествовавшие работы, исследовавшие эту же тему, не всегда точны, мы должны остановиться на детальном анализе материала Березняковского городища. Такой анализ позволит нам коснуться также некоторых общих вопросов культуры финно-угорских племен, имеющих прямое отношение к дьяковской культуре и ее носителям. Время жизни Березняковского городища (V—VI вв.) относится к тому периоду, когда на территории Восточной Европы, по-видимому, уже сложились не только культурные, но и этнические общности. Под этим углом зрения мы и должны пересмотреть материалы этого памятника. Жилище может быть привлечено для этнографических характеристик лишь в комплексе с другими явлениями материального быта и с учетом конкретных условий естественной среды. Последние (климат, географическая среда и другие естественные условия данного района или области) являются важнейшими в процессе сложения типов жилищ, который связан также с уровнем развития производительных сил, характером хозяйства, общественными и семейными отношениями. Попытка связать типы жилищ с племенными культурами, как это делают некоторые исследователи, не имеет достаточных оснований. Хотя этническая традиция на более или менее длительный срок закрепляет тот или иной тип жилища, сложившийся под воздействием указанных выше факторов, с изменением естественных условий изменяются и отдельные черты сложившегося типа. Напомним, что древнеславянское полуземляночное жилище, связанное со степной и лесостепной полосой, после расселения славян в лесной зоне сменяется наземным бревенчатым срубом. Березняковское городище занимает береговой мыс, омываемый р. Сонохтой, впадающей в Волгу близ с. Воскресенского, примерно в 20 км ниже г. Щербакова (Рыбинска). Мыс представляет собой возвышение, соединенное с массивом берега узкой перемычкой. С берегового плато поселок был защищен земляным валом и широким рвом, с внешней стороны которого как будто намечаются остатки второго вала /60/. Изученная А. А. Спицыным конструкция первого внутреннего вала свидетельствует о том, что он был насыпан не при возникновении здесь поселка. Насыпь вала со стороны площадки состояла из золистой земли, т. е. культурного слоя, который образовался на площадке в результате более или менее длительного срока жизни поселка и был частично очищен для сооружения вала. Раскопками 1934—1935 гг. па площадке городища открыты 11 построек различных форм, размеров и назначения /62/; шесть из них—жилые дома. Взаимное расположение построек позволило П. Н. Третьякову провести очень убедительное сравнение планировки со старой большесемейной удмуртской усадьбой. Здесь был большой дом, аналогичный удмуртскому «корка», несколько небольших построек, по-видимому, для отдельных брачных пар — «кеносы», наконец, культовый домик «каула»/63/. Такую же планировку имели древние муромские (см. гл. IX—Тумовское селище) и мокшанские усадьбы /64/ и старый марийский двор. Все березняковские жилища были срубными наземными домами с несколько пониженным уровнем земляного пола. /65/ По краям небольшой ямы возводились деревянные стены в виде сруба, рубленного «в чашу», в 4—6 венцов, т. е. высотой от 0,8 до 1.6 м /66/. В центре жилища или ближе к его задней стене помещался открытый очаг. Не касаясь характера кровельных перекрытий, реконструкция которых представляет наибольшие трудности, попытаемся найти археологические аналогии березняковским жилищам. Вследствие слабой изу-

*/60/ А. А. Спицын. Поездка 1903 г., стр. 74. /61/ Там же, стр. 77. /62/ Общее число построек в поселке, возможно, было больше. При старом методе раскопок, который применялся в 1903 г. А. А. Спицыным, следы наземных построек могли остаться незамеченными. /63/ П. Н. Третьяков. К истории племен. стр. 61. /64/ Е. И. Горюнова. Селище Полянка. КСИИМК, вып. XV. 1947, стр. 106—11 0. /65/ Е. И. Горюнова. Об этнической принадлежности населения Березняковского городища: КСИИМК, вып. 65. 1956, стр. 5-6; П. Н. Третьяков в своей статье «Об этническом составе населения..." (стр. 71) ошибочно приписывает мне «попытку оспорить тот очевидный факт, что жилища Березняковского городища были наземными». /66/ П. Н. Третьяков. К истории племен. стр. 54.

(С.64) ченности мест поселений этой эпохи, такие аналогии будут немногочисленны, но достаточно убедительны. В 1935 г. П. Н. Третьяковым было открыто совершенно аналогичное жилое сооружение в одном из дьяковских городищ на берегу Бологовского озера. Автор так описывает это жилище: «Прямоугольная западина 4х6 м, углубленная в материк на 10-15 см. Внутри этой ямы, имеющей относительно крутые стенки, в середине, и особенно по краям, обнаружено большое число ям от столбов. В северной части углубления находился открытый каменный очаг. С южной стороны, вне сооружения, открыт ряд ям, расположенных полукругом»/67/. Аналогичная полукруглая пристройка обнаружена у западной, также южной стены постройки № 3 Березняковского городища /68/. Несколько наземных жилищ того же типа, с углубленным земляным полом и открытыми каменными очагами, было открыт при раскопках территориально близкого Попадьинского селища (VI-VII вв.) /69/, которое, по определению П. Н, Третьякова, «целиком отвечает позднедьяковским» памятникам Верхнего Поволжья /70/, а по характеру керамики, «идентичной» березняковской, сближается им с этим городищем /71/. Остатки постройки того же типа открыты на Барвихинском городище (VI—VII вв.). Она представляла собой четырехугольную деревянную наземную конструкцию 2.15Х X 1,80 м с углубленным в материк (на 0,23 м) полом. Остатки дерева в заполнении углубления позволяют предположить наличие деревянного же перекрытия /72/. Аналогичные жилые постройки были открыты и на близком по времени мерянском поселении —Сарском городище (в районе Ростовского озера: см. ниже). Время его возникновения совпадает с моментом гибели Березняковского поселения. В северной (более древней) части Сарского городища открыто четырехугольное наземное жилище 1,90-3,55 м с углубленным на 0,57 м полом, с бревенчатыми (сгоревшими) стенами и сложенным из валунов открытым очагом. В средней, т. е. заселенной позднее, части городища, открыты как наземные, так и полуземляночные жилища /73/. Последние, возможно, принадлежали не местному, а пришлому славянскому населению. Жилище березняковского типа с полом, углубленным на 0,3 м в материк, было открыто также в г. Ярославле на территории древнего мерянского поселка (IX—Х вв.) на «Стрелке», у впадения в Волгу р. Которосли. Это был столбовой дом с врубленными в паз еловыми плахами, составлявшими стены. Особенно ценны обнаруженные здесь детали, позволяющие реконструировать и кровельное перекрытие. Четыре стойки, на одной из которых сохранился развилок—«вилка», служили, видимо, опорой для жердей покрытия. Внутреннее пространство жилища было заполнено материалом упавшей кровли - прослежено большое количество древесной коры, которая располагалась «над ямой конусом», и тонких еловых жердей (стропил), оказавшихся при разрушении кровли на полу жилища. По-видимому, здесь была сильно приподнятая двускатная шалашевидная кровля, крытая корьем /74/. К этому же типу относится, по-видимому, и часть «полуземляночных» жилищ в древнем Суздале, пол которых был углублен не более чем на 0.5 м («землянка» № 9) /75/. Упомянем также, что подобные жилища были открыты А. Ф. Дубыниным при раскопках Мало-Давыдовского городища (VII—IX вв.) с комплексом мерянских вещей, а также на Минском городище Костромской области /76/ (рис. 21). Если мы обратимся на восток, в область Вятско-Камского междуречья, то и здесь в

*/67/ «Археологические исследования в РСФСР 1934-1936 гг.» М—Л., 1941. стр. 69—70. /68/ П. Н. Третьяков. К истории племен. стр. 56, 116—117 (приложение). /69/ Е. И. Горюнова. Отчет о раскопках Попадьинского селища. МОА ИА, 1955, ф. 1, № 1160; 1956. № 1262: 1957, № 1490. /70/ ИГАИМК, вып. 109. М.—Л., 1935, стр. 114; П. Н. Третьяков. К истории племен, стр. 71. /71/ ИГАИМК, вып. 109. стр. 120. /72/ Л. А. Евтюхова. Барвихинское городище. СА, вып. III, 1937, стр.114—116: наличие на городище наземных бревенчатых построек подтвердилось позднейшими раскопками, проводившимися в 1958 г. Музеем истории и реконструкции Москвы. /73/ Д. Эдинг. Сарское городище. Ростов, 1928, стр. 102 -103. /74/ Н. Н. Воронин. Раскопки в Ярославле. МИА. №11. М.-Л., 1949, стр. 183—184. рис. 7. /75/ А. Ф. Дубинин. Археологические исследования г. Суздаля (1935-1940). КСИИМК. вып. XI. 1945, стр. 96. А. Ф. Дубынин отмечает, что Суздальские «землянки» по своему типу «были весьма различны» (стр. 92). /76/ Отчет Н. Н. Гуриной. МОА ИА, 1954. ф. 1. № 1041. В статье П. Н. Третьякова (СА, 1957, № 2. стр. 71) ошибочно названы «земляночными» наземные жилища Минского, Юрьевецкого и Сарского городищ. В древней части поселка Сарского городища жилища были наземные.

(С.65) Рис. 21. Распространение жилищ наземного типа в поселениях дьяковской культуры. 66

пьяноборско-гляденовскую эпоху, т. е. с конца 1 тысячелетия до н. э. и позднее, повсюду господствовал наземный тип срубного жилища с открытым каменным или глинобитным очагом /77/. При наличии отдельных локальных своеобразий внутренней планировки, устройства очага и иных деталей этот тип вполне может быть сопоставлен с типом построек в области Волго-Окского междуречья. Существенно, что наземные дома столбового типа известны в Прикамье начиная с эпохи раннего железа /78/ и что переход от этого облегченного типа шалашевидного жилища к более фундаментальным срубным постройкам наблюдается здесь где-то на рубеже н. э./79/ Наша оценка археологически изученных жилищ вполне согласуется с мнением этнографов, считавших что земляночные и наземные жилища (шалаши) являются или синхронными типами финских жилищ (А. О. Гейкель) или же, что землянка, как более сложная форма жилища, должна была появиться позднее шалаша /80/. Поскольку развитие финно-угорского жилища связано с лесной зоной вполне естественно, что это развитие шло по линии эволюции деревянных наземных построек. Н. Н. Харузин считает, что сруб в его простейшем виде являлся «общефинским» первобытным жильем, которое появилось «у финских народностей в древнейший период» и был распространен как у восточных, так и у западных их групп /81/. Однако, издавна владея навыками строительства наземных домов, многие народы севера прибегали и к полуземляночным жилищам, имевшим большие преимущества в холодный зимний период. Таким образом, березняковские жилища—типичные наземные жилища финно-угорских племен. Пониженный уровень земляного пола являлся, по-видимому, результатом нивелировки строительной площадки. П. Н. Третьяков, как сказано выше, характеризует березняковский поселок как прототип удмуртского большесемейного двора. Если продолжить эту мысль, то в нем же мы должны искать этнографические параллели и для отдельных построек поселка. Удмуртская «куала», «куа» или «ква»—это легкая бревенчатая постройка из тонких бревен с земляным полом без окон. В качестве зимнего жилища удмурты пользовались и полуземляночным жильем «гуртом». Однако в удмуртском эпосе упоминается только «ква» /82/. Удмуртская «куала»—это прежде всего сруб, ближе всего она стоит к «пырту-тупе» лопарей (саами), «пывзяну» коми-зырян и аналогичным постройкам коми-пермяков, мордвы и др./83/. К этому же типу рубленых домов относится «юрт» хантов и манси, «коди» карел и «кудо» марийцев. Последний, по описанию А. О. Гейкеля, представлял собой четырехугольный сруб с двускатной, накисающей над входом крышей. Посреди земляного пола помещался примитивный каменный очаг; дым выходил через щели в крыше. Во многих глухих удмуртских деревнях помимо «куалы» в качестве пережитка сохранились курные бревенчатые избы, носившие название «корка», аналогичные коми-пермяцкой «кер-ку» (от «кер» — бревно и «керны» - рубить) . Пережиточные формы древних жилищ, дожившие до наших дней в виде промысловых избушек коми, носят древнее название «кер-чом» («кер»—бревно, и «чом» - шалаш). Наличие в языках удмуртов и их соседей—коми—особого слова, отвечающего понятию «рубленный из бревен дом», свидетельствует о древности этого типа построек. Из приведенных данных мы можем сделать вывод, что тип березняковского срубного жилища развился в определенной

*/77/ Остатки таких жилищ зафиксированы на Верхне-Малиновском, Осинском, Ныргындинском II, Миновском II, Чегандинском 1, Федотовском городищах, городище Каравелес и на Барановском селище. На 1 Чегандинском городище полностью исследовано 9 и частично 10 подобных построек (МОА ИА, 1954, ф. 1, № 966; 1955, № 1105; 1956, № 1367, 1368. 1378. 1389. /78/ А. Збруева. Коллективное жилище в Прикамье. ВДИ, 1940, № 2, стр. 200—204. /79/ Исследования Зародятского, Кыласова, Лаврятинского и особенно Федотовского городищ, произведенные за последние годы Камской экспедицией, дали прекрасный материал для изучения жилищ в Прикамье на протяжении всего 1 тысячелетия н. э. /80/ Н. Н. Харузин. Очерки истории развития жилища у финнов. М., 1875, стр. 10. /81/ Там же, стр. 31. /82/ Н. Я. Харузин. Очерки истории развития жилища у финнов, стр. 22. /83/ Н. Н. Харузин. Указ. соч., стр. 23.

(С.67) культурно-племенной (мерянской) среде и был закреплен этнической традицией. Переходя к обзору вещевых находок, мы должны прежде всего остановиться на комплексе металлических украшений, дающих наиболее яркое представление об этническом облике населения. Оговоримся, что ничего принципиально нового к характеристике этих вещей, данной П. Н. Третьяковым в его монографии /84/, мы прибавить не можем, а лишь уточним и акцентируем некоторые его формулировки, чтобы сделать из этого материала единственно возможный вывод, который сам автор почему-то не сделал. Упомянем прежде всего подвеску из соединенных пирамидкой проволочных спиралей с двумя бутыльчатыми привесками (рис. 22, 4). Украшения этого типа были широко распространены у племен Волго-Камского бассейна в середине и второй половине 1 тысячелетия н. э. Они встречаются в вятско-камских районах, на Средней и Нижней Оке у муромы и древнего рязанского населения, где они увязываются с комплексом вещей IV—V вв. /85/ Этот тип подвески оказался очень устойчивым: мы его встретим в мерянском поселении - Сарском городище — в комплексе вещей Х в. /86/ и в поздних (XII—XIII вв.) курганных могильниках Костромской области — в комплексе чрезвычайно ярко представленных мерянских вещей (см. гл. XII, 4). К финно-угорским украшениям относится также найденная в Березняковском городище (в слое кальцинированных костей в «домике мертвых») круглая ажурная пряжка с напаянными по внешнему краю маленькими плоскими дисками (рис. 22, 14). Это широко распространенное украшение характерно для пьяноборского времени. Многочисленные варианты таких пряжек известны по материалам окских могильников /87/, в Прикамье и Западной Сибири (Усть-Полуй) /88/. Березняковский экземпляр следует отнести к более позднему времени. Вещь эта изготовлена отливкой в одной форме вместе с окаймляющими ее плоскими, не «полушарными» (как их описывает П. Н. Третьяков) дисками. К волго-окским типам относится и спиральная трубочка с подвесками (рис. 22, 10). Аналогичное украшение найдено на Дьяковском городище под Москвой (в оплавленном виде). Подвески этого типа оказались также весьма устойчивыми и не вышли из моды вплоть до XIII в. 28 экземпляров этого типа найдено среди комплекса мерянских украшений в Михайловском могильнике близ Ярославля, где они датируются Х—XI вв. /89/, в Туровском и других могильниках Костромской области (XI-XIII вв.). Близкие по типу украшения встречены и в муромских могильниках, в частности Максимовском /90/ Муромском /91/ и других. К украшениям окских типов следует также отнести большое проволочное височное кольцо с замком в виде плоской петли и крючка (рис. 22, 3). Тип этот, известный по материалам рязанских и муромских могильников, бытовал у мери наряду с «мерянским» височным кольцом со втулкой (Сарский могильник). Оба эти типа колец появляются не ранее VI в. Следует упомянуть и найденную на городище шейную гривну из гладкого цилиндрического дрота с проволочной обмоткой на концах и напущенными металлическими бусами (рис. 22, 1). Полную аналогию ей представляют гривны из Дьяковского городища (рис. 12, 1), Кошибеевского /92/ и Кузьминского /93/ могильников. К этой же группе вещей относится плоская овальная застежка с точечным орнаментом (рис. 22, 7). Этот тип овальных сюлгам был широко распространен в середине 1 тысячелетия н. э. у окских племен. Не будем перечислять все найденные и описанные П. Н. Третьяковым украшения, напомним лишь что значительная часть их

*/84/ П. Н. Третьяков. К истории племен, стр. 62 и сл. /85/П. П. Ефименко. Рязанские могильники, стр. 74. /86/ Д. Эдинг. Указ. соч., табл. III, рис. 16. /87/ ЛОА ИА, 1902, ф. 1. № 111 (Кошибеевский могильник). /88/ Коллекции МАЭ; В. Н. Чернецов. Древняя история Нижнего Приобья, МИА, № 35, стр. 131. табл. IV, рис. 4; В. Н. Чернецов и В. Н. Мощинская. В поисках древней родины угорских народов. Сб. «По следам древних культур. От Волги до Тихого океана». М., 1954, стр. 177 и сл. /89/ Я. В. Станкевич. К вопросу..., МИА, № 6, 1941 стр. 74, табл. III, рис. 4. /90/ МАР, № 25, табл. XXV. рис. II; табл. XXVII. рис. 4, 5. /91/ Е. И. Горюнова. Муромский могильник, КСИИМК, вып. 52, 1953. стр. 35. /92/ МАР, № 25, табл. X, рис. 6. /93/ Там же, табл. XVII, рис. 9.

(С.68) Рис. 22. Украшения, найденные в Березняковском городище.

(С.69) найдена в «домике мертвых» и, по-видимому, была могильным инвентарем. Из них отметим ажурную бляху, поясную пряжку с удлиненной обоймой (рис. 22, 12) и полушарную бляшку с петлей (рис. 22, 6). Помимо целых вещей в «домике мертвых» найдены обломки украшений, которые легко реконструируются путем сопоставления с хорошо известными аналогичными предметами из других памятников. Среди этих обломков обнаружена часть спиральной подвески (рис. 22, 5) - украшения, очень характерного для племен Волго-Камского бассейна, которую, П. Н. Третьяков ошибочно считал спиральной головкой булавки /94/. Мы перечислили только те украшения, которые были изготовлены местными березняковскими мастерами. Находки предметов, относящихся к литейному делу, свидетельствуют о существовании медно-литейного и ювелирного производства на городище. Украшения эти определяли характер одежды, а следовательно, и «этнический» облик населения. Наряду с местными, типично финно-угорскими украшениями, аналогии которым мы находим среди вещей дьяковских поселений и пьяноборско-кошибеевских могильников Оки и Камы /95/, на Березняковском городище найдено несколько вещей, инкрустированных эмалью (рис. 9,23). Украшения эти по происхождению несомненно связаны с Южной Прибалтикой /96/ с которой население Верхнего Поволжья в V -YII вв. имело тесные связи, что документируется появлением в это время на волго-окской территории украшений, широко распространенных именно в Прибалтике (рис. 9, 13-26). Среди многочисленного железного инвентаря Березняковского городища, представленного набором разнообразных хозяйственных и ремесленных инструментов и оружия, следует обратить особое внимание на семь железных втульчатых топоров (рис. 23, 1,2), из которых пять входили в состав погребального инвентаря и были найдены среди кальцинированных костей в «домике мертвых». Типы топоров до сих пор не подвергались изучению под углом зрения их связи с определенной племенной культурой. Вопрос этот требует специального исследования. Мы хотим, однако, обратить внимание на то, что область распространения данного типа втульчатого топора (рис. 24, / 6) имеет совершенно четкие границы, очерчивающие территорию расселения финно-угорских племен. Помимо финно-угров втульчатый топор был известен лишь летто-литовским племенам, у которых он сосуществовал с западным германским типом топора. За пределами области расселения финно-угорских и летто-литовских племен данный тип топора пока не встречен /97/. На финно-угорской территории он бытовал вплоть до Х в. Сменивший его здесь проушной топор сохраняет основную форму и пропорции втульчатого топора (рис. 24, 7). Это дает нам право сделать вывод, что и найденные на Березняковском городище втульчатые железные топоры определенных пропорций могут служить одним из надежных доказательств этнической принадлежности его населения. Существенно, что березняковские втульчатые топоры в основном найдены среди погребального инвентаря в «домике мертвых ". Приемы изготовления лепной глиняной посуды, ее форма и орнаментация в течение длительного времени прочно удерживают

*/94/ П. Н. Третьяков. К истории племен, стр. 59, рис. 31, 1. Его же. Об этническом составе населения Волго-Окского междуречья в 1 тыс. н. э., стр. 69. С территорией распространения дьяковской культуры этот тип украшений не связан. Единственный пункт, где найдены две булавки — одна со спиральной, другая с кольцевой головкой — второе Скнятинское городище близ устья Нерли Волжской. Здесь их, очевидно, надо связать с ранним культурным слоем—с комплексом орнаментированной керамики эпохи поздней бронзы (ЛОА ИА, 1937, № 238). Подобные, но более тщательно отделанные бронзовые булавки со спиральной головкой характерны для территории Литвы, откуда они легко могли проникнуть и на Верхнюю Волгу. В литовских древностях они характерны для периода с ХY—XIY и VII-VI вв. до н. э., т. е. для эпохи бронзы и раннего железа («Литовское народное искусство». Вильнюс, 1958, стр. 342 и рис. 34 и 36). Подобные булавки известны также в скифских древностях. Позднее скифской эпохи они не встречаются. /95/ А. П. Смирнов отмечает, что «основные вещи, характеризующие быт населения городища, финно-угорские». (Финно-угорские племена в первой половине 1 тысячелетия: Очерки истории СССР III—IX вв.). М. 1958, стр. 149). /96/ "Katalog der Ausstellung zum X Archaologischen Kongress in Riga 1896». Riga, 1896. табл. 8, рис. 24. /97/ Можем указать лишь на находку втульчатого топора, правда несколько иных пропорций, в кургане № 5 могильника скифского времени «Частые курганы» близ Воронежа, где она является единственной. В. А. Городцов. Раскопки «Частых курганов» близ Воронежа в 1927 г. СА, IX. 1947, стр. 24. рис. 16. 5. 70

местные традиции и могут рассматриваться как весьма существенные элементы племенной культуры. Важнейший массовый материал в слоях древних поселений - обломки глиняной посуды - на Березняковском городище, к со-

Рис. 23. Изделия из железа, кости и глины, найденные в Березняковском городище.

жалению, представлен далеко не полно. По свидетельству автора раскопок, около 50% найденных фрагментов (всего по описи их числится около 8000), было настолько попорчено (ошлаковано) огнем пожара, что не поддается изучению. Однако и из оставшейся определяемой керамики сохранилась ничтожная часть, сданная вместе с остальными вещами в Государственный Эрмитаж/98/. Коллекция состоит из одного реконструированного (с частичной реставрацией) сосуда и 99 обломков, среди которых 11 мелких фрагментов ранней "текстильной" керамики и 7 обломков от двух-трех чернолощеных горшков. Основываясь на публикации П. Н. Третьякова, можно считать, что */98/ Государственный Эрмитаж. Отдел истории первобытного общества, № 1403.

(С.71) Рис. 24. Типы железных топоров из дьяковских поселений и могильников (V, VI-XII вв. н.э.)

(С.72) последние две категории керамики представлены в сохранившейся коллекции полностью и составляют всего около 0,09% общего числа керамических находок на городище. Очевидно, что обломки текстильной керамики не имеют связи с основным слоем памятника. Они относятся к более древнему культурному наслоению, которое было уничтожено в процессе жизнедеятельности позднейших жителей поселка. Основная масса фрагментов представлена грубыми обломками лепной гладкой посуды. «На городище встречены обломки, принадлежавшие 110—120 сосудам... За некоторыми исключениями (имеются в виду фрагменты текстильной и чернолощеной керамики.—Е. Г.) все они являлись плоскодонными горшками баночной формы, в отдельных случаях низкими в виде мис...» /99/ Среди глиняной посуды, кроме того, найдены небольшие толстостенные «стаканчики», очень характерные для дьяковских поселений. Как видно из отчета, основная масса глиняной посуды представлена лепными плоскодонными сосудами разного размера. На основании сохранившейся коллекции удается выделить две формы, видимо, наиболее типичные. Первая - сравнительно высокие горшки со слегка расширенным от горла туловом, которые не совсем точно называют «банками». Горло этих сосудов прямое или представляет собой легкий воронкообразный раструб с прямо срезанным венчиком (рис. 25). Поверхность стенок более или менее гладкая, иногда изборожденная штриховкой. Диаметр горла колеблется от 24 до 30 см. Высоту можно определить лишь приблизительно - 30 см (исходя из диаметра днищ и кривизны профиля стенок), т. е. высота равнялась диаметру устья. Горшки лепились из хорошо промешанной глины с некоторой примесью песка, шамота или мелко толченой дресвы. Второй тип характеризуется большим диаметром устья, превосходящим высоту сосуда. Это низкие, приземистые горшки (рис. 26), которые, по-видимому, употреблялись в хозяйстве для варки пищи. Эта форма соответствовала характеру примитивных открытых каменных очагов в березняковских жилищах. Посуда Березняковского поселения имеет многочисленные аналогии среди керамических комплексов дьяковских селищ и городищ, а также мерянских могильников (рис. 15, 59). Наибольшее сходство обнаруживается между керамикой березняковской, попадьинской, селища у с. Устья и Сарского городища. Характерной чертой посуды всех перечисленных памятников, помимо формы, является обработка венчика косыми зубчатыми линиями, ямками или простой палочкой (рис. 26, 3—6). Основные типы березняковской керамики с отогнутой шейкой и насечками по краю венчика найдены и в слое V в. н. э. Пекунова городища на Верхней Волге /100/. Существенно, что в форме и пропорциях посуды этого времени совершенно отчетливо отражены местные древние традиции. Аналогии березняковской керамике мы найдем и в памятниках западных районов. В полевых дневниках раскопок Медведовского городища на Болговском озере (1935 г.) П. Н. Третьяков отметил, что найденная керамика (гладкая) относится к березняковскому типу /101/. Можно было бы значительно умножить число аналогий, свидетельствующих о том, что весь комплекс керамики Березняковского городища полностью соответствует основному типу посуды дьяковских поселений. Некоторые типы березняковских сосудов, в частности низкие, приземистые («кубовастые») горшки продолжали бытовать на территории Ярославского Поволжья и за его пределами в течение многих столетий. Они встречаются в поздних комплексах мерянского могильника и поселения на р. Саре (VI—Х вв.), в мерянских комплексах Михайловского и Тимеревского могильников близ Ярославля (X—XI вв.) /102/, в Киучерском могильнике близ Переславского озера (X -XI вв.) /103/, в Хотимльском могильнике на р. Тезе (VII в.) /104/, в Зубаревском могильнике на Рыбинском море (X-XI вв.) /105/ (рис. 59). Особенно долго этот «мерянский"

*/99/ П. Н. Третьяков. К истории племен, стр. 125, приложение. /100/ О. Н. Бадер. Древние городища на Верхней Волге. МИА, № 13, 1950, стр. 130-132. /101/ ЛОА ИА, 1935, ф. 2, № 111, л. 3. /102/ Я. В. Станкевич. К вопросу..., стр. 72, табл. II, рис. 5. /103/ Материалы Переславского музея. /104/ Материалы Ивановского областного иузея. /105/ Е. И. Горюнова. Мерянский могильник на Рыбинском море.

(С.73) Рис. 25. Лепная посуда Березняковского городища - 1 тип. Рис. 26. Лепная посуда Березняковского городища - 2 тип.

(С.74) тип посуды живет на северо-восточных окраинах мерянской земли. Мы его встретим среди керамики Дурасовского городища VIII—IX вв. и в костромских могильниках XII—XIII вв. /106/ (рис. 98, 3). Этот тип посуды, названный нами мерянско-камским /107/, находит аналогии и среди керамики памятников так называемой Бахмутинской культуры северной Башкирии. Здесь посуда, сохраняя пропорции камских типов, имеет, как и мерянская, уплощенные днища. Таким образом, изучение керамических комплексов Березняковского городища подтверждает культурную общность его насельников с широким кругом финно-угорских племен территории Волго-Камского бассейна. Следовательно, нет никаких оснований отождествлять, как это делает П. Н. Третьяков, дьяковскую керамику верхне-волжских городищ с «днепровским» (т. е. славянским) типом керамики /108/. Ввиду того, что именно характер погребений, установленный раскопками Березняковского городища (трупосожжения, помещение их остатков в особое ритуальное сооружение — «домик мертвых»), послужил основанием для поисков аналогий среди древнеславянских погребальных обрядов, нам придется остановиться на нем подробнее. Своеобразие березняковского погребального сооружения - «домика мертвых» - обязывает с большой осторожностью и вниманием подойти к объяснению этого необычного памятника. Следует иметь в виду, что березняковский «домик мертвых» не был в полном смысле «родовой усыпальницей». Обнаруженные в нем остатки 5—6 захоронений не соответствуют ни числу жителей поселка, ни длительности его существования. Следовательно, эти погребения на территории родового поселка связаны с какими-то исключительными обстоятельствами и открытие «домика мертвых» на Березняковском городище еще не разъясняет загадки отсутствия родовых могильников эпохи дьяковских поселений. Впрочем, было бы ошибкой утверждать, что мы вообще не знаем на этой территории погребальных памятников V—VII вв. н. э. (см. гл. V). К сожалению, открытием большинства грунтовых могильников мы обязаны случаю /109/. Их «отсутствие» в значительной степени означает пробел в наших знаниях. /110/ Известные нам погребальные памятники мери VI—VII вв. содержали грунтовые захоронения, производившиеся как по обряду трупоположения, так и по обряду трупосожжения. Можно ли, однако, этот последний обряд рассматривать как племенной признак вообще? Отнюдь нет. Сжигание трупов, исторически связанное с определенным мировоззрением, еще с эпохи бронзы было знакомо большинству народов Европы и Азии. На западе обряд трупосожжения был известен всем древним европейским народам (романским, германским, финским, скандинавским и другим). «...Трупосожжение стало излюбленным способом погребения в Британии и Центральной и (Северной Европе в средне- и позднебронзовом веке (с 1400 г. до н. э.), а в Испании, в Верхней Италии—в раннежелезном веке (с 1000 г. до II. э.)»/111/. В европейских провинциях Римской империи этот обряд после 200 г. н. э. теряет популярность, тогда как у славян, германцев и народностей скандинавского севера (т. е. преимущественно в лесной полосе Европы) он оставался «излюбленным вплоть до их крещения»/112/. Напомним,

*/106/ Материалы Костромского областного музея. /107/ Е. И. Горюнова. Об этнической принадлежности населения Березняковского городища, стр. 21. /108/ П. Н. Третьяков. Восточнославянские племена. М., 1953, стр. 91. /109/ Так, совершенно случайно во время разведки П. П. Ефименко был открыт в 1921 г. грунтовой могильник близ с. Вакина на р. Москве. Могильник датируется примерно серединой 1 тысячелетия н.э. и относится к типу рязано-окских. ЛОА ИА. 1921. ф. 2, № 89. /110/ Можно напомнить, что в области распространения усть-полуйской и потчевашской культур, которая на территории Западной Сибири представлена многочисленными поселениями, до сих пор не известно ни одного могильника (В. Н. Чернецов и В. И. Мошинская. Указ. соч., стр. 182). /111/ Гордон Чайльд. Прогресс и археология. .„ 1949. стр. 145. См. также В. В. Хвойка. Обряд погребения с сожжением и его древность. Киев. 1906. стр. 10—11; Е. Н. Щепкин. Скандинавский обряд погребения с кораблем. ЖМНП, ч. ССХСV? 1894. стр. 38—61. /112/ Гордон Чайльд. Указ. соч., стр. 146; См. также Alfred Hackman. Die altere Eisezeft in Finland, 1. Helsingfors, 1905, стр. 116-117; Hjalmar Appelgren. En Brandgrab a Vliskyla (Ofrverbry) Kypkogard. Bjerno. "Finkst Museum", № 1-2, 1897; A. M. Tallgren. Ein Eisenzeitliches Brand-ruderfeld... "Suomen Museus", XX. Helsingfors, 1913; "Birka" (Untersuchungen und Studien) I-II. Uppsala, MCMLII (1943) и др., Исландские саги упоминают два вида погребений: трупоположение и трупосожжение; Н. Е. Бранденбург обращал внимание на сосуществование этих двух типов погребального обряда. Многочисленные археологические факты, писал он, "не доказывают еще разной народности могил", содержащих трупосожжения (Н. Е. Бранденбург. О признаках могил языческих славян. ТАС-VII Т. 1, вып. 1, Ярославль, 1890, стр. 20).

(С.75) что обряд трупосожжения был распространен в скифское время в Трансильвании (Южная Румыния), у южно-фракийских племен (Болгария), на Кольском полуострове (Оленеостровский могильник конца 1 тысячелетия до н. э.) /113/ в Латвии и Литве (начало 1 тысячелетия до н. э.), у савромат (Оренбургская обл.) и т. д. Тот же обычай был широко известен также на европейском востоке (Нижнее Поволжье) /114/ и за Уралом. Коллективные трупосожжения с перенесением кальцинированных костей на место погребения характерны, например, для тагарских и таштыкских племен Южной Сибири /115/. Обряд трупосожжения в ананьинскую и пьяноборско-гляденовскую эпоху был известен также племенам Прикамья. Приводя данные раскопок в 1859 г. ананьинского могильника, А. А. Спицын сообщает, что из 50 вскрытых Алабиным погребений только шесть оказались трупоположениями, остальные представляли собой остатки трупосожжений, полных или частичных/116/. Отсутствие в Северном Прикамье могильников более поздней гляденовской эпохи привело исследователей (О. Н. Бадер, В. Ф. Генинг) к догадке, что жертвенные места или, как их называют, «костища» этого времени, были своеобразными коллективными усыпальницами, связанными с обрядом трупосожжения. Работы Камской археологической экспедиции последних лет как будто подтвердили правильность высказанной гипотезы /117/. Традиции трупосожжения сохранялись у племен Западного Приуралья до конца 1 тысячелетия н. э. Мы их находим, например, в могильниках VIII-IX вв. на Верхней Вычегде. Остатки трупосожжений, совершавшихся здесь также на стороне, помещались затем в могильную яму, иногда в домовину» в виде опущенного в землю сруба /118/. В могильниках близ с. Гам кальцинированные кости с могильным инвентарем были найдены в неглубоких ямках (5 - 10 см). Зарегистрированы здесь и частичные трупосожжения с захоронением в той же могиле черепа или длинных костей /119/. Сжигание мертвых на стороне и перенесение кальцинированных костей с остатками костра и погребальным инвентарем в могилу существовало у многих поволжских народностей. У муромы этот обряд был распространен вместе с обрядом трупоположения и частичных кремаций (VII - VIII вв.) /120/. На территории могильника были вскрыты специальные кремационные ямы, где совершались сожжения. Более 25% могил Малышевского (муромского) могильника содержало остатки трупосожжений /121/. По раскопкам могильников тот же обряд известен и у мери (Сарский, Хотимльский, Подольский могильники; см. главу V). Этому же периоду (вторая половина 1 тысячелетия н.э.) принадлежит открытый и частично исследованный в 1908 г. В. П. Каменским, а в 1957 г. А. X. Халиковым могильник с трупосожжениями «Черемисское кладбище» (р. Ветлуга) /122/. Более ранние трупосожжения первой половины 1 тысячелетия н.э. мы встречаем на Оке /123/.

*/113/ А. В. Шмидт. Древний могильник на Кольском заливе. «Камский сборник». Л., 1930. /114/ И. П. Синицын. Археологические раскопки на территории Нижнего Поволжья. Саратов, 1947. стр. 72. /115/ С. В. Киселев. Древняя история Южной Сибири. МИА, № 9. М.— Л., 1949. стр. 231—232, 154. /116/ П. А. Пономарев. Ананьинский могильник. ИОАИЭКУ, т. X, вып. 4. Казань, 1892; А. А. Спицын. Вещественные памятники древнейших обитателей Вятского края. Вятка, 1889, стр. 6. /117/ О. Н. Бадер. Очерки шестилетних работ Камской археологической экспедиции, стр. 66; Н. П. Кипарисова. Жертвенное место на Голом Камне. "Доклады научной конференции Молотовского университета", вып. 1-4, 1948; В. Ф. Генинг. Очерк этнических культур Прикамья в эпоху железа. ТКФАН, серия гуманитарных наук, т. 2, Казань, 1959. /118/ А. П. Смирнов. Прикамье в 1 тыс. н.э. ТГИМ, вып. 8, 1938, стр. 151. /119/ Данные из отчета научной экспедиции, организованной Обществом изучения Коми-края, вып. 2. Усть-Сысольск, 1929. Стр. 6-8. /120/ Е. И. Горюнова. Муромский могильник. КСИИМК. Вып. 52, 1953. стр. 53 и сл. /121/ А. Ф. Дубынин. Малышевский могильник. Кандид. дисс. МОА ИА, ф. 1, № 362. /122/ Архив Археологического отдела МАЭ, № 1265/IV; МОА ИА, 1957, ф. 1, № 1470. /123/ "Рязанские могильники". МАР, № 25, стр. 27.

(С.76) Несмотря на широкое распространение этого обряда, который, следовательно, сам по себе не определяет этнической специфики той или иной племенной группы, несомненно существуют какие-то локальные его своеобразия, которые отражают племенные различия. Для северной половины Восточной Европы такие локальные черты этого обряда как будто намечаются. Так, одним из признаков славянского ритуала, известным по раскопкам могильников и отмеченным летописью (применительно к кривичам и вятичам), является погребение остатков трупосожжений в глиняных сосудах — урнах («судинах малых») /124/. Во всех известных нам случаях погребений этого типа в финно-угорских могильниках остатки трупосожжений никогда не помещались в урнах; кальцинированные кости вместе с остатками костра и погребальным инвентарем ссыпались непосредственно на расчищенную для погребения поверхность материка или в небольшую могильную яму. Среди большого числа раскопанных курганов Гнездовского (кривичского) могильника один (раскопанный в 1874 г. М .Ф. Кусцинским) содержал остатки трупосожжения в виде грудки кальцинированных костей (без горшка), на которых лежали «бронзовая лампа» и три шумящие подвески мерянского типа. В. И. Сизов обратил внимание на это погребение и, сравнивая его с погребениями Борковского (рязанского) могильника, отметил, что сходство между ними огромно и проявляется в том, что и в Борковском могильнике «при больших следах сожжения—погребальных урн все-таки не находилось...». «Констатируя эти факты, писал В. И. Сизов, считаем возможным предположить, что рассматриваемый нами курган представляет единичный случай женского инородческого, а именно, финского погребения в несомненно славянском Гнездовском могильнике. Это предположение подтверждается еще и самим характером вещей, из которых три женских ажурных украшения, несомненно, могут быть отнесены не только по стилю, но и по технике, к характерным мерянским украшениям» /125/. Тот же ритуал находим и в некоторых курганах (сопках) Южного Приладожья, которые принадлежали этнически неоднородному населению. Еще А. А. Спицыным было отмечено «обилие в них предметов Пермской чуди" /126/.

*/124/ Однако в связи с состоянием источников этот признак не всегда удается определить достаточно отчетливо. Как отмечает В. В. Хвойка, в обширных киевских некрополях «погребальный обряд был весьма различен не только по своей форме, но и по разнообразию погребальной обстановки» (Древние обитатели Приднепровья и их культура в доисторические времена. Киев, 1913, стр. 58). Разнообразия типов погребального обряда Киевского некрополя IX- XIII вв. отмечено и Л. А. Голубевой («Киевский некрополь», МИА, № 11. М.—Л., 1949, стр. 103—118). В капитальной сводке М. К. Каргера (Древний Киев. М., 1958, стр. 127—230) приводятся исчерпывающие данные о погребальных обрядах и условиях открытия и исследования киевских погребальных памятников. Многообразие типов погребений, как это отмечено и автором, свидетельствует об этнической пестроте населения крупных древнерусских городов (стр. 230). Характер погребального обряда (наличие или отсутствие погребальной урны) не всегда фиксировался в старых отчетах, часто документация вообще отсутствует; многие киевские памятники открыты случайно, при строительных работах. Все эти обстоятельства умаляют степень достоверности материала городских некрополей. Для выделения признаков славянского погребального ритуала следует, по-видимому, привлекать материалы могильников рядового сельского населения. Однако и здесь мы сталкиваемся с рядом явлений, которые требуют особого изучения и исторической интерпретации. На Волыни, например, курганов с трупосожжениями почти нет. Редки они и в радимичских и дреговичских могильниках. А. А. Спицын вполне обоснованно выразил сомнение в достоверности свидетельства летописца о погребальных обычаях применительно к славянам «вообще». Никем не сделано попытки уяснить, писал тот же автор, «какие погребальные урны можно приписать славянам, а какие ближе всего считать германскими, или, быть может, литовскими» (А. А. Спицын. Расселение древне-русских племен по археологическим данным. ЖМНП, ч. ССХХIV. СПб., 1899, стр. 301 и сл.). Погребальный обряд сам по себе, без учета всего комплекса «погребальной обстановки» и в первую очередь погребального инвентаря, не определяет еще этнической принадлежности того или иного погребального памятника. Следует также иметь в виду общность в системе развития первобытного мышления и анимистической идеологии, которая на определенном этапе развития их материальной и духовной культуры выражалась в сходных по ритуальному действию культах и обрядах (культ предков, поклонение явлениям природы, культ солнца и огня, представление о душе и загробной жизни и т. д.) у разноязычных племен. /125/ В. И. Сизов. Курганы Смоленской губернии. МАР, № 28, вып. 1. СПб., 1902, стр. 79 - 80. (Следует обратить внимание, что Сизов делает свои предположительный вывод на основе не только погребального обряда, но и характера погребального инвентаря данного трупосожжения, т. е. использует весь комплекс явлений, что делает его вывод особенно убедительным. /126/ Курганы Южного Приладожья. МАР, № 18. СПб., 1895, стр. 154, приложение.

(С.77) Древний, давно забытый обычай сжигания умерших нашел отражение в разнообразных пережитках, которые можно найти среди непонятных современному населению обычаев финно-угорских народностей Поволжья. У чувашей до недавнего прошлого существовал обычай «окуривать покойника через гриб» (нарост на березе, который употребляли как трут для высекания «живого огня») /127/. Очищение гроба «живым» огнем как пережиток обряда сожжения умерших известен и у марийцев /128/. Отголоском древних трупосожжений у мордвы является обычай «обмывания» костей покойников. Для этого разрывают могилы, достают кости и слегка обжигают их «живым» (добытым путем трения) огнем. У коми-пермяков покойника окуривают вереском /129/. Следовательно, и археологические данные и этнографические пережитки свидетельствуют о глубоких местных традициях погребального обряда, связанного со сжиганием трупов. Этот обряд, отражающий определенную идеологию, на известном этапе развития был знаком многим народностям, в том числе славянам и угро-финским племенам. Как у тех, так и у других он сосуществовал с обрядом трупоположений. Весьма существенным является состав погребального инвентаря, сопровождавшего умершего. Описание находок в березняковском «домике мертвых» показывает, что и украшения, и специфическая форма топоров, найденных в скоплениях кальцинированных костей, не оставляют сомнений в этнической принадлежности погребенных. Ближайшие аналогии этим предметам мы находим среди финно-угорских древностей. Нам остается рассмотреть вопрос о самом культовом сооружении — «домике мертвых», который сопоставляется П. Н. Третьяковым то с удмуртским культовым домом «куала», то с курганами славянского могильника Х в. у с. Боршево. Ввиду того, что на территории поселений середины 1 тысячелетия н. э. в Междуречье мы подобных сооружений не знаем, П. Н. Третьякову пришлось прибегнуть к косвенным и не вполне точным аналогиям,— к сопоставлению ритуального сооружения в Березняках V—VI вв. с собственно могильными памятниками — боршевскими (вятичскими) курганами IX—Х вв. Каждый из боршевских курганов был своего рода коллективной усыпальницей умерших родичей. Под восточной полой насыпи находился небольшой открытый с одной стороны сруб, в который и помещались урны с прахом сожженных на стороне трупов /130/. Если не ограничиться боршевским могильником, далеким хронологически и территориально, а привлечь более широкий материал, то вывод, сделанный автором на основе одной, весьма сомнительной аналогии, теряет всю свою убедительность. Знакомство с погребальными обычаями других племен и народов заставляет нас отказаться от интерпретации березняковского «домика мертвых» как специфически «славянского» погребального сооружения /131/. «Домики мертвых», «теремки», «домовины», поставленные на могильный курган, или скрытые в его насыпи, отражали общечеловеческие представления определенной исторической эпохи о «загробной жизни». Они были широко распространены на обширной территории Евразии /132/. Все эти погребальные сооружения были отражением реального для данного места и времени жилища. В некоторых случаях они представляли собою довольно точную копию бытовавших в том или ином районе жилых построек, в других же лишь символизировали жилище. Так, в северной полосе «домики мертвых», как и жилища живых, строились из

*/127/ Из легенды к коллекции Этнографического музея в Ленинграде. /128/ В. М. Васильев. Марийская религиозная секта «Кугу-сорта». Йошкар-Ола, 1928, стр. 63. /129/ И. Н. Смирнов. Пермяки. ИОАИЭКУ, т. IX, вып. 2. Казань, 1891, стр. 241. /130/ II. П. Ефименко и П. Н. Третьяков, Древнерусские поселения на Дону. МИА, № 8. М.—Л., 1948, стр. 79 и сл.; П. П. Ефименко. Раннеславянские поселения на среднем Дону. ИГАИМК. Л., 1931. /131/ Погребальные домики («теремки») не характерны, по крайней мере, до сих пор они не были известны у северных славян—кривичей, ближайших соседей верхневолжских племен. /132/ Harald Andersen. Tomme Hoje "Kumi". Aarhus 1951 (Дания); С. В. Иванов. Архитектурный орнамент народов нижнего Амура. МАЭ, вып. XV. М—Л., 1953, стр. 252, 255, рис. 21; стр. 256, рис. 22; Н. Л. Зеланд. О гиляках. «Известия Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии», т. ХLIХ, вып. 3, ч. 2. М.. 1886, стр. 114; ИОАИЭКУ, т. X, вып. 3. Казань, 1892. стр. 19 и сл.

(С.78) дерева (рис. 27, 3—5); каменные оградки могил у прибалтийских племен /133/ имели, повидимому, какую-то связь с древними приемами домостроительства в этих областях. При раскопках пилкальнисов в Литве /134/ и городищ в Калининградской области неоднократно встречены каменные кладки прямоугольной формы, служившие основанием деревянных жилых построек (городища Грачевка, Логвиново) /135/. На юге, где основным строительным материалом для жилых построек служил камень, из камня сооружались также «домики мертвых» — подземные склепы и надземные гробницы. Можно назвать, например, северо-осетинские и чеченские могильники IV— XII вв. (рис. 27, 1, 2). Интересно, что в конструкции жилищ на вернекубанских поселениях и погребальных сооружений в аланских могильниках наблюдается общность строительной традиции — применение сухой кладки и тесанных каменных блоков без связующего раствора. Можно было бы до бесконечности умножить число подобных примеров. Но и сказанного достаточно, чтобы с уверенностью утверждать, что и в величественной пирамиде — «вечном доме» умершего египетского фараона, и в каменном склепе аланских племен, и в скромных деревянных «домиках мертвых» угро-финских, а также многих сибирских и дальневосточных племен заложена общая анимистическая идея о природе души умерших, сохраняющей потребности живых людей в жилище. Приведем еще пример из области погребальных обычаев финно-угорских племен. В актовых материалах XVIII в. (1743 г.) говорится о мордовских кладбищах «с построенными деревянными на могилах срубами» /136/. Попытка миссионера Д. Сеченова сжечь эти сооружения вызвала крупное волнение терюшевской мордвы. Опущенные в могилу рубленные «домовины» с накатником из горбыля можно наблюдать в наши дни у населения Кочкуровского района Мордовской АССР /137/. Примеры, касающиеся мордовских племен, могут показаться не убедительными, так как мордва многие обычаи заимствовала у славян. Однако, напомним, что северные мордовские племена вошли в тесное соприкосновение со славянами в тот период, когда последние уже утратили свои древние погребальные обычаи. Очевидно, обычай сооружать над могилами умерших домики следует связывать с какими-то более древними, отнюдь не славянскими традициями /138/. Заимствования, особенно в области обрядности, являются обычно актом формального подражания. В тех случаях, когда обряд связан с определенным мировоззрением, можно говорить уже не о заимствовании, а о местных традициях. Марийцы Козмодемьянского района, например, говорили, обращаясь к покойнику: «Вот мы делаем тебе избу, не сердись, если сделали не по нраву» /139/. Уфимские мари строили на могиле дом-сруб и обносили его оградой. В доме можно было видеть различные бытовые предметы—лукошки, чашки, черепки битой посуды и пр. В б. Ветлужском уезде члены семьи умершего обращались к нему с просьбой, чтобы он не брал с собой дом, а оставил его семье /140/. У удмуртов изредка сохраняются на кладбищах навесы — «липет», устроенные на четырех столбах /141/. В удмуртских сказках могила превращается в избу обыкновенного жилого вида /142/. Как видим, здесь обряд связан с определенными традициями. Из рассказов коми-пермяков б. Чердынского уезда мы узнаем, что в больших

*/133/ М. X. Шмидехельм. Археологические памятники периода разложения родового строя на северо-востоке Эстонии. Таллин, 1955; ее же. Каменные могилы в северо-восточной Эстонии. КСИИМК, вып. XII, 1952, стр. 76 и сл. /134/ Л. Крживицкий. Последние моменты неолитической эпохи в Литве. Сборник в честь семидесятилетия Д. Н. Анучина. М., 1913, стр. 308—310. /135/ Ф. Д. Гуревич. Раскопки на городище Грачевка. КСИИМК, вып. 52, М., 1953, стр. 86. /136/ Документы и материалы по истории Мордовской АССР, т. 2. Саранск, 1940, стр. 290. /137/ Сведения сообщил старший научный сотрудник Мордовского научно-исследовательского института М. Ф. Жиганов. /138/ Напомним, что деревянные сооружения в виде сруба, в сочетании с обрядом трупосожжения, практиковались еще савроматами Нижнего Поволжья (И. В. Синицын. Археологические раскопки на территории Нижнего Поволжья, стр. 72 и сл.).Эти традиции были унаследованы савроматами от племен срубной культуры. /139/ И. Н. Смирнов. Черемисы. Казань. 1889. стр. 120. /140/ Там же, стр. 122. /141/ Религиозные верования народов СССР. т. II М.. 1931, стр. 271 и сл. /142/ И. Н.Смирнов. Вотяки. ИОАИЭКУ, т. II. вып. 2. Казань, 1890, стр. 186.

(С.79) Рис. 27. "Домики мертвых" - надмогильные сооружения у северных и южных народов. 80

Будет продолжено