В учебном пособии обобщается большой фактический материал по истории и культуре волжско-финского народа-муромы. Приводятся ранее не опубликованные данные. Предназначено для студентов-историков (по спецкурсу «Финны Поволжья в I—XYII вв.), а также студентов-филологов, как дополнительное пособие по истории волжских финнов и развитию волжско-финских языков. Печатается по решению редакционно-издательского совета Маргосуниверситета. Ответственный редактор Г. А. Федоров-Давыдов, доктор исторических наук, профессор. Рецензенты: Г. А. Архипов, к. и. н., директор Марийского НИИ языка, литературы, истории; С. В. Большов, зав. отделом дореволюционной истории научно-краеведческого музея Марийской ССР. Марийский государственный университет, 1990

Знание истории региона имеет большое значение для специалиста-историка независимо от того занимается ли он научными изысканиями или связан с практической работой преподавателя, музейного работника и т. д. Тем более, что в последние годы ярко проявляется тенденция усиления интереса к родной истории, стремлению уяснить свои национальные корни, восстановить и сохранить элементы традиционной культуры народов населяющих РСФСР.

Мурома в раннем средневековье заселяла часть Нижнего Поочья, в пределах современных Владимирской и Нижегородской областей. По своему языку и происхождению мурома относится к группе поволжско-финских народностей: мордве, мари и мере. Поэтому изучение ее истории позволяет в определенной мере рассмотреть историю и этническое развитие этих народов. Сам муромский этнос, сформировавшись практически одновременно с другими этносами поволжских финнов, просуществовал сравнительно небольшой исторический период времени и в XI—XII вв. фактически прекратил свое существование, будучи ассимилированным, пришедшим сюда славянским населением и частично переселившись в восточном и юго-восточном направлениях—в мордовские, марийские и болгарские земли, где также был ассимилирован. Это не означает, что данный народ исчез бесследно. Он оказал свое влияние на этногенез и мордвы, и русских, и мари, и волжских болгар, внес определенные элементы в материальную и духовную культуру этих народов. Первое упоминание о муроме в письменных источниках относится к Начальной летописи (1, с. 123). Еще в XIX в. были открыты первые археологические памятники, которые идентифицировались как муромские: Пятницкий и Муромский могильники (2, с. 17—20; 3, с. 44—50, 105, 113). Впоследствии В. А. Городцов произвел раскопки Подболотьевского могильника, материалы которого долгое время считались классическими // (С.3) муромскими древностями. В. А. Городцову принадлежит заслуга выделения основных признаков муромской культуры (4; 5). В 20—40 годы XX в. продолжалось накопление археологического материала с муромских могильников и поселений (6; 7; 8; 9; 10). Вновь полученные материалы были обобщены А. Ф. Дубыниным, который разработал хронологию муромских древностей, имевшую большую научную значимость вплоть до 80-х гг. (II). В это же время культура муромы определяется как отличная от культур соседних поволжско-финских народов (12). Взгляды, сложившиеся в 30—50-х гг., в отношении муромского этноса, в основном были закреплены в монографии Е. И. Горюновой «Этническая история Волго-Окского междуречья» (13). В 60-е годы был выпущен ряд работ, в которых продолжалось рассмотрение этнической истории муромы. И если А. Ф. Дубынин по-прежнему отстаивал идею самобытности муромской культуры и муромского этноса (14), то П. Д. Степанов пытался доказать, что мурома является частью мордвы-эрзи (15). В 60—80-х гг. было изучено еще несколько муромских могильников: Молотицкий, Нижневерейский и Чулковский (16; 17). Вопросам же интерпретации материала в этот период была посвящена только одна статья В. Н. Мартьянова и Д. Т. Надькина (18). К сожалению должным образом не был представлен раздел по муроме, как впрочем и по другим поволжско-финским народам, в фундаментальном издании «Археология СССР»(19). Авторы указанных разделов, по существу, сохранили уровень публикаций и толкования фактических данных рубежа 60—70 гг., хотя в археологии поволжско-финских народов к середине 80-х гг. произошли существенные качественные сдвиги.

1. Документы и материалы по истории Мордовской ССР. Саранск, 1940. Т. 1. 2. Уваров А. С. Каталог собрания древностей графа А. С. Уварова. М., 1907. Отд. Ш—IV. 3. Спицын А. А. Древности бассейнов рек Оки и Камы // МАР. СПб., 1901. № 25. 4. Городцов В. А. Археологические исследования в окрестностях г. Мурома в 1910 г. // Древности. М., 1914. Т. XXIV. 5. Городцов В. А. Погребения животных в Муромских могильниках// ЭО, 1916, № 3—4. 6. Селезнев Ф. Я. Археологические исследования в окрестностях Мурома. Культура финнов Средней Оки // Материалы по изучению Владимирской губернии. Владимир, 1926 // (С.4). 7. Воронин Н. Н. Муромская экспедиция 1946 Г.//КСИИМК. 1947. Вып. 21. 8. Горюнова Е. И. Итоги работ Муромской экспедиции // КСИИМК. 1950. Вып. 33. 9. Горюнова Е. И. Муромская экспедиция (1947 г.)//КСИИМК. 1949. Вып. 27. 10. Дубынин А. Ф. Раскопки Малышевского могильника // КСИИМК. 1949. Вып. 27. II. Дубынин А. Ф. Малышевский могильник. К истории нижней Оки в 1 тысячелетии н.э. (Тезисы кандидатской диссертации)//КСИИМК. 1949. Вып. 25. 12. Алихова А. Е. Мордва и мурома // КСИИМК. 1949. Вып. XXX. 13. Горюнова Е. И. Этническая история Волго-Окского междуречья. М.: Изд-во АН СССР, 1961. 14. Дубынин А. Ф. О племенной принадлежности населения северной окраины Муромской земли // СА, 1966, № 3. 15. Степанов П. Д. Древняя история мордвы-эрзи (Очерк второй)//Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1970. Вып. 39. 16. Розенфельдт Р. Л. Муромский могильник в с. Молотицы // Вопросы древней и средневековой археологии Восточной Европы. М.: Наука, 1978. 17. Гришаков В. В. К истории населения правобережья Нижней Оки в конце 1 тысячелетия н.э. //Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск: Морд. кн. изд-во, 1988. Вып. 85. 18. Мартьянов В. Н., Надькин Д. Т. Об этнической принадлежности населения рязанского и муромского Поочья 1 тыс. н. э. // Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск: Морд. кн. изд-во, 1979. Вып. 63. 19. Археология СССР. Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М.: Наука, 1987.

Поселение как жилищно-производственный комплекс позволяет прежде всего проследить традиции и специфику домостроительства, осветить хозяйственную деятельность и ответить на вопросы о структуре и социально-экономическом уровне развития традиционных обществ. К сожалению, исследованию муромских поселений до настоящего времени уделяется крайне мало внимания. Культурные слои VII—VIII вв. на Нижний Оке изучены очень слабо.

Несколько лучше положение с более поздними материалами. Раскопкам подвергнуты поселения, отражающие лишь последние стадии генезиса муромской культуры (X—XI вв.), уже в значительной степени потерявшей свою яркую самобытность. Все же мы попытаемся остановиться на топографии этих памятников и некоторых аспектах домостроительства у муромских племен // (С.5). Характерным типом поселений у нижнеокского населения являлись неукрепленные селища. Они располагались, как правило, на высоких плато коренных берегов небольших рек с пойменными лугами. Такая топография селищ не случайна. Выбор подобных мест был обусловлен прежде всего характером хозяйства муромских племен, основанного на земледелии и животноводстве. К тому же сказывалось стремление несколько удалить поселки от Оки, которая представляла собой не только важный торговый, но и удобный для военных походов, водный путь. Площадь селищ обычно не превышала 1,5—2 га с незначительным культурным слоем. Ко второму типу относятся укрепленные поселения — городища. Собственно муромских памятников этого типа на Нижней Оке пока не известно. По наблюдениям исследователей мурома использовала в качестве убежищ городища, сооруженные в эпоху раннего железа носителями культуры текстильной керамики. Отложения третьей четверти 1 тыс. н. э. на таких памятниках невыразительны и располагаются в верхних слоях. Если функционирование ранних селищ муромы достаточно достоверно с VIII—IX вв. (1, с. 136—139; 2, с. 162), то время использования городищ-убежищ определить затруднительно.

В связи с этим интересно обратить внимание на соседние территории, заселенные близкородственными финно-угорскими племенами. Наиболее ранние слои на мерянских городищах относятся к VI—VII вв. Мерянское население прослеживается на них до сравнительно позднего времени—Х—XI вв. (2, с. 95—116). По наблюдениям исследователей, фортификационные сооружения, например на Сарском городище, были возведены в ранний период поселения и в дальнейшем расширялись и усиливались (2, с. 200; 3, с. 12). Причем городища возникали как стационарные поселки и в ходе развития превращались в ремесленные и торговые центры, обслуживающие довольно широкую округу (2, с. 107, 116). В Марийском Поволжье во второй половине 1 тыс. н. э. городища являлись основным типом поселений. Как правило, использовались городища, освоенные еще в эпоху раннего железа, хотя известны оборонительные системы и древнемарийского времени. Как и в Костромском Поволжье укрепленные поселения Ветлужско-Вятского междуречья представляли собой довольно развитые стабильные жилищно-хозяйственные комплексы (4, с. 10—16; 20—21; 5, с. 58) // (С.6). Несколько иное положение занимают древнемордовские городища, возникшие не раньше рубежа I и II тыс. н. э. Изучая памятники этого типа, В. Н. Мартьянов сделал вывод о их специальном назначении: укрывать жителей от набегов княжеских дружин. Исследователь предположил, что такие городища являются мордовскими «твердями», упоминаемыми русскими летописями XIII в. и подчеркнул их значение как укрепленных пунктов в борьбе против феодальной колонизации со стороны русских князей (6, с. 155—157; 7, с. 156—157). Не исключено, что нижнеокские племена, как и мордовские, стали использовать городища-убежища в период славянской колонизации муромских земель, то есть во второй половине Х—XI вв. Это предположение не выходит за рамки гипотезы и лишь изучение муромских напластований позволит более точно ответить на этот вопрос.

Сведения о домостроительстве весьма незначительны и охватывают лишь последние фазы развития муромской деревни. Более-менее широко обследованы жилищные помещения на Тумовском селище, расположенном недалеко от г. Мурома. Анализ материалов Тумовского селища, проведенный Е. И. Горюновой, позволил исследователю выделить три типа жилищ, отразившие характер застройки поселения и изменения структуры муромской семьи. Каждый тип построек господствовал в определенный хронологический отрезок и присущ определенному этапу жизни селища (2, с. 163—167). Начало функционирования поселка относится ко времени сооружения полуземляночных жилищ. Наряду с небольшими жилищами (около 8 кв. м.) изучены обширные постройки площадью около 40 кв. м при глубине 1,2 м. Котлованы полуземлянок имели правильную прямоугольную форму с наклонными стенками и очагом в правом (реже в левом) дальнем от входа углу. Одно из жилищ обогревалось несколькими очагами, для удержания тепла у наружного выхода находился небольшой тамбур с двойной дверью. Обычно использовали печи-каменки, сложенные из валунов, хотя и известен более усовершенствованный очаг. Он располагался выше пола на глиняной платформе, основание которой иногда складывали из камней, и имел глинобитный свод. Наземная часть полуземлянок представляла собой сруб или конструкцию с вертикальными опорными столбами с двухскатной крышей. В одном случае два жилых помещения были соединены между собой крытым переходом. Датирующих вещей в полуземлянках этого типа не обнаружено. Е. И. Горюнова права, считая этот тип жилищ наиболее // (С.7) ранним на Тумовском селище. В Волго-Окском междуречье сооружение полуземляночных жилищ с двускатной крышей имеет глубокие домостроительные традиции. Архаичными выглядят открытые очаги-каменки. Изученные постройки функционировали, вероятно, в конце IX—начале Х вв. Во всяком случае инвентарь более раннего времени в материалах селища отсутствует. На следующем этапе глубокие полуземлянки сменяются срубными домами с двускатной крышей и углубленным полом (0,2—0,3 м). Их площадь составляла около 20—25 кв. м. Открытые очаги в этих домах не использовались, в обиход прочно входит печь-каменка с глинобитным сводом. Такие жилища, расположенные компактными группами, обычно сопровождались комплексом хозяйственных построек в общем замкнутом пространстве двора. Подобная застройка поселения, по мнению Е. И. Горюновой, произошла в IX—Х вв. Такое удревнение этого этапа жизни селища вряд ли правомерно. Как уже указывалось, среди вещевого материала Тумовского селища нет ни одной находки, характерной для IX в. или более раннего времени. Более того, стратиграфические наблюдения показывают, что некоторые жилища второго типа перекрыты более поздними постройками, время которых устанавливается в пределах XI в. Поэтому сооружение жилищ со слегка углубленным полом, по нашему мнению, следует ограничить Х—началом XI вв. Несмотря на некоторые различия конструкции очагов, имеющие хронологический порядок, в планировке построек описанных выше типов наблюдаются общие основные черты домостроительства: углубление пола в материковую почву, довольно большая жилая площадь домов, месторасположение очага. Застройка поселения жилищами обоих типов шла без определенной системы. Смена разновидностей жилищ в начале Х в. достаточно четко показана Е. И. Горюновой. Основные обширные полуземлянки являлись, видимо, многосемейными жилищами, которые свидетельствуют о сохранении у муромы до Х в. сильных родственных связей. Последующий этап связан с застройкой поселения замкнутыми усадьбами с несколькими жилыми домами в окружении хозяйственных построек. Это наглядно отражает ослабление родового уклада, распад большой семьи на отдельные ячейки, но еще объединенные общим хозяйством, общей собственностью на землю и промысловые угодья, подчинением старшим членам семьи. В XI в. происходят коренные изменения в планировке поселения, типах жилищ, связанные прежде всего с новыми эт- // (С.8) ническими включениям в муромскую среду. Поселения этого времени вряд ли можно считать собственно муромскими. Жилища представлены четырехугольными в плане наземными деревянными постройками, вероятно, срубной конструкции. Пол имел дощатый настил, в передней половине находилась подпольная яма глубиной до 1 м. В правом дальнем от входа углу располагался глинобитный очаг с куполовидным сводом и полом, выложенным камнями. Площадь таких домов не превышала 10—12 кв. м. К дому примыкал двор с хозяйственными постройками и погребом. Жилища этого типа построены по одной линии, как бы намечая уличный ряд. Интересно соотношение муромской и славянской посуды в отдельных жилых комплексах, отражающее очень быстрое внедрение в муромскую среду славянского населения. В некоторых жилищах славянская керамика достигает 98% (12, с. 182). Таким образом, в XI в. муромская деревня во многом теряет свою этническую определенность и есть достаточно оснований определить ее состав как славянско-муромский. Хотя некоторые элементы жилищ, например, тип очага, продолжают существовать и в это время, подчеркивая глубокие традиции и значительную консервативность домостроительства.

Значительно трансформировалась и социальная структура муромской деревни, сложившаяся в предшествующий период. Ярко проявляющиеся черты индивидуальной застройки свидетельствуют о распаде первобытно-общинных отношений и возникновение сельской территориальной общины. Этот процесс у муромских племен в XI в. был значительно ускорен мощной волной славянской колонизации земель Нижнего Поочья. В заключении, хотелось бы остановиться на некоторых производственных сооружениях, относящихся к славянско-муромскому этапу жизни поселка. Большой интерес представляют остатки рудообжигательной печи. По наблюдениям Е. И. Горюновой печь была сооружена в яме диаметром около 2 м с деревянным каркасом, обмазанным глиной толщиной до 0,2 м. Под дном была устроена топочная камера с устьем с северо-восточной стороны. Сооружение находилось в открытом помещении с боковыми стенками и навесом. Подход к печи располагался с юго-восточной стороны (2, с. 174). Возможны некоторые уточнения к предложенной реконструкции. Вызывает сомнение расположение топочной камеры, основу которой составлял глиняный котел. Скорее всего пространство между стенками ямы и деревянной // (С.9) рамой, обмазанной глиной, просто засыпалось землей. Шахта печи загружалась измельченной рудой, смешанной с углем и флюсом. Верх шахты после загрузки также обмазывался глиной, но оставлялось отверстие для добавки исходных материалов и выхода продуктов горения. Искусственное нагнетание воздуха проводилось по канавке, принятой Е. И. Горюновой за устье топочной камеры. Полученный жидкий металл стекал по наклонным стенкам полусферического котла на дно. Подобный принцип сооружения домниц для варки железа имеет очень глубокие корни. Целый комплекс близких по конструкции печей исследован на Опутятском городище второй половины V—первой половины VI вв. в Верхнем Прикамье (8, с. 99—108). Из близких аналогий можно указать металлургический горн в мордовских древностях рубежа I—II тыс. н. э., изученный В. И. Вихляевым на поселении Новый Усад (9, с. 237—241). На Тумовском селище были вскрыты также две специальные кузнечно-литейные мастерские. Одна из них помещалась в полуземлянке, другая в открытой постройке. Они имели мощные очаги-печи, в которых найдены использованные тигли, железные шлаки, фрагменты толстостенной глиняной посуды с железным нагаром и т. д. Пол мастерских был утрамбован глиной (2, с. 174). Не исключено, что одна из землянок раннего периода, соединенная с основной постройкой крытым переходом, служила как жилищем, так и кузнечно-литейной мастерской (2, с. 178). В таком случае мы наблюдаем процесс выделения под производственные нужды особых помещений, что, вероятно, свидетельствует о развивающейся специализации мастеров кузнечно-слесарных и ювелирных работ в XI в.

Для обмолота зерновых культур в поселке использовали особые глиняные площадки около 16 кв. м— тока, находившиеся, по-видимому, в общинном пользовании, хотя некоторые усадьбы имели и индивидуальные (2, с. 178).

1. Воронин Н. Н. Муромская экспедиция 1946 г. // КСИИМК. 1947. Вып. XXI. 2. Горюнова Е. И. Этническая история Волго-Окского междуречья. // МИА. 1961. Вып. 94. 3. Леонтьев А. Е. Сарское городище в истории Ростовской земли: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1975. 4. Архипов Г. А. Городища и селища Поветлужья и Горьковского Заволжья (к истории марийско-славянских контактов)//АЭМК. Йошкар-Ола, 1982. Вып. 6. // (С.10). 5. Архипов Г. А., Патрушев В. С. Ардинское городище // АЭМК. Йошкар-Ола, 1982. Вып. 6. 6. Мартьянов В. Н. Археологическая разведка в Мордовской ССР и южных районах Горьковской области // Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1976. Вып. 52. 7. Вихляев В. И. Металлургический горн рубежа 1 и II тысячелетий н. э. из Мордовии // СА. 1983. № 2. 8. Мартьянов В. Н. Федоровское городище// Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1979. Вып. 63. 9. Генинг В. Ф. Опутятское городище—металлургический центр харинского времени в Прикамье // Памятники эпохи средневековья в Верхнем Прикамье. Ижевск: Удмурт. кн. изд-во, 1980.

Каждый погребальный памятник отражает в себе сложный срез мировоззрения традиционного обще-ства, который включает семейно-родственные и социально-иерархические отношения, сложившиеся сменяемыми друг за другом во времени поколениями. Поэтому при анализе каждого исследованного захоронения в системе могильника и выявлении степени различия или сходства погребального обряда и инвентаря перед археологами встает задача—определить, какой смысл был вложен в эти отличия древним населением. Информация, полученная в результате раскопок могильника, резко увеличивает наши знания о материальной и духовной культуре общества и позволяет как-бы заглянуть в жизнь древнего коллектива.

Могильники муромы являются наиболее изученным видом памятников, оставленным нижнеокскими финно-уграми. К настоящему времени мы располагаем материалами более 800 захоронений муромской культуры VII—XI вв. из 12 могильников. На Нижней Оке могильники распределены довольно равномерно по правобережью и левобережью от Примокшанья до устья р. Клязьма (рис. 1). В районе г. Мурома наблюдается целый куст погребальных памятников и поселений, что не без основания позволяет выделить этот микрорайон как племенной центр муромского населения.

Погребальные памятники, оставленные муромой, представляют собой грунтовые могильники. Все они расположены на площадках высоких мысовидных выступов коренного берега не- // (С.11) больших речек, впадающих в р. Оку. Для захоронений могильники использовались довольно длительное время — в течение четырех-пяти веков (VII—XI вв.) и содержат по несколько сотен погребений. Случаи пересечения могил—редкое явление. Это, как правило, погребения, имеющие значительный хронологический разрыв. Скорее всего, могилы имели какие-то внешние обозначения (знаки-памятники, холмики и т. д.). Насыщенность площади захоронениями довольно высокая и равномерная (рис. 2). Погребения в муромских могильниках располагаются четкими рядами, содержащими обычно единовременные могилы. Ряды разделены между собой довольно большими промежутками. По этим наблюдениям легко восстанавливается направление развития могильников. Какой-либо закономерности в расположении мужских или женских погребений на площади могильников проследить не удалось. В рядах захоронений они также встречаются без определенного порядка. Несколько иную планиграфию на территории могильников имеют погребения животных (коней и коров). Они либо располагаются довольно компактными группами среди захоронений людей, либо концентрируются в какой-то части могильника. Хотя не составляют исключения и одиночные конские захоронения в рядах могил людей.

Для могильников муромских племен характерен биритуальный обряд. Традиция захоронений по обрядам трупоположения и трупосожжения сохраняется на всем протяжении функционирования могильников. Трупоположения. Захоронения по обряду трупоположения составляют основную массу муромских погребений. Все они совершены в ямах подпрямоугольной формы с закругленными углами и отвесными, реже наклонными стенками. Интересно, что некоторые хронологические различия наблюдаются в размерах могил взрослых. Так, в VII—VIII вв. длина ям редко превышает 2,5—3 м. При захоронениях в IX—первой половине Х вв. сооружались ямы, длина которых обычно больше 3,0 м и достигает даже свыше 4,0 м. Причем размеры ям не зависят от инвентаря, сопровождающего умерших. Во второй половине X-XI вв. обычная длина ям не превышает 2,5 м. На всех стадиях развития могильников прослеживается, что по пропорциям могилы женских захоронений несколько шире мужских. Следует отметить, что традиция сооружения ям, значительно превышающих рост погребенных, особенно в IX—Х вв., является одной из характерных черт муромского погребального обряда. Такие огром- // (С.12) ные могильные сооружения в памятниках древнемордовского, рязанско-окского, древнемарийского населения довольно редки. Очень редко вдоль длинных стенок могил прослеживаются материковые уступы. Они не являются исключительными для финского населения правобережья Волги. В качестве аналогий можно назвать некоторые типы ям Старобадиковского (древнемордовского) могильника (1, с. 50). Весьма обычно для муромских племен, как и для всех финно-угров Поволжья и Прикамья, обертывание умерших лубом или выстилание дна могилы древесной корой. В отдельных погребениях были обнаружены остатки обугленных плах, лежащих вдоль длинных стенок или на дне могил. Примеры подобных случаев известны на памятниках сопредельных территорий, заселенных финно-уграми; Безводнинский (2, с. 20), Старокадомский (3, с. 24), Старобадиковский (1, с. 50) и другие могильники. Встречается и специальная подсыпка из светлого песка под головой погребенных. Подобный прием использовался также Безводнинским(2, с. 21—22) и древнемордовским (1, с. 50) населением. Подавляющее большинство умерших были положены вытянуто на спине, кисти рук обычно располагались на груди или животе (рис. 3, 4). Значительно реже руки находились вдоль туловища. Различий между положением рук и полом погребенных не наблюдается. Лишь в одном случае (Подболотьевский могильник) умершая женщина была помещена в могилу в сидячем положении (рис. 5; 4). Причем спиной она была прислонена к торцовой стенке, ноги вытянуты, а руки сложены на груди. В ориентировке умерших наблюдаются существенные хронологические различия. Для захоронений VII—первой половины Х вв. характерна северная (северо-восточная или северо-западная) ориентировка погребенных. Причем на ранних стадиях (VII—VIII вв.) встречаются погребения с противоположной, южной ориентировкой покойных. По составу и богатству инвентаря они практически не отличаются от одновременных захоронений с общепринятой северной ориентировкой. Поэтому связывать их с какими-то инородными этническими включениями в муромскую среду у нас нет основания. В данном случае мы, скорее всего, имеем дело с так называемыми противолежащими захоронениями. Эта черта погребального обряда отмечались и среди других финно-угорских могильников 1 тыс. н. э., например, в Кошибеевском, Польно-Ялтуновском (4, с. 5), Безводнинском (2, с. 22) // (С.13). Во второй половине X—XI вв. погребенных в муромских могильниках стали ориентировать в другом направлении—головой на запад. Такая ориентировка становятся господствующей в это время. Эти изменения обусловлены, без сомнения, новой обстановкой в муромской среде—началом активной колонизации приокских земель славянами. Не противоречит этому и анализ погребального инвентаря, имеющего выраженный славянский облик. Для муромских могильников характерны одиночные погребения. Парные захоронения в одной яме не частое явление. При этом в могилу помещали, как правило, костяк взрослого человека и подростка или ребенка. Случаи нахождения двух взрослых костяков очень редки.

Очень интересный ритуал муромских племен — помещение в одну могилу с мужским трупоположением целого костяка или отрубленных частей коня. Этот обряд, широко распространенный у различных племен и народов, у муромы имеет целый ряд самобытных, отличительных черт, проявляющихся в составе останков и характере их расположения в могиле. Об этом подробнее будет сказано при рассмотрении конских захоронений. Человеческие захоронения, которые сопровождались целой или частями туши коня, были совершены на ранних стадиях муромских могильников (VII—VIII вв.). Среди финно-угорских древностей аналогии этому обряду мы находим прежде всего в Безводнинском могильнике. Муромские погребения с конем относятся к двум группам, выделенным Ю. А. Красновым по характеру останков животных и их расположению в могилах Безводнинского могильника (2, с. 35—36). В первую группу (по Ю. А. Краснову) включены погребения с целой тушей коня. Совпадая в целом с характером захоронения безводнинского типа, муромский обряд имеет некоторые отличительные черты: во-первых, конь ориентирован как и погребенный человек, во-вторых, среди останков коня присутствовали хвостовые позвонки (рис. 5; 1). Другой ритуал захоронения частей коня с человеческим захоронением у муромы относится к четвертой группе по Ю. А. Краснову. В этом случае останки людей сопровождались черепом и костями передних конечностей коня (рис. 6). На Нижней Оке, в отличие от Безводнинского могильника, черепа коней были ориентированы так же как и человек. Отметим, что в Безводнинском могильнике погребения с конями появляются только на 2 стадии, то есть в VI в. (2, с. 37) // (С.14).

Характерной чертой погребального обряда муромы является нахождение в изголовье умерших крупных костей животных (коней, коров, свиней). Из других интересных элементов погребального обряда следует назвать находку в ногах умершей женщины преднамеренно положенных двух речных галек. Широко распространенным обрядом у муромских племен является ритуальное положение вещей как дарственный комплекс умершему. Они встречаются как в мужских, так и в женских захоронениях, нередко помещенные в специальные туески или завернутые в луб или ткань. Особое внимание заслуживают остатки своеобразных алтарей в двух женских погребениях Чулковского и Малышевского могильника. Алтарь представлял собой специально выкопанную в северо-западной торцовой стенке полукруглую яму (рис. 3). Верхний уровень врезки совпадал с уровнем материка. От основной ямы она была отгорожена специально вылепленной глиняной перегородкой. На дне алтаря было расчищено круглое углистое пятно, насыщенное оловянным тленом, в центре которого были положены кусочки охры. Аналогии подобным внутримогильным сооружениям нам не известны. Эти находки, наряду с часто встречаемыми в засыпке и на дне могил, свидетельствуют об особом значении огня как очищающего символа в погребальной обрядности муромы. Большинство взрослых муромских погребений сопровождались разнообразным инвентарем и украшениями костюма. Женщины погребались в праздничном костюме с полным набором элементов этноопределяющего порядка. Орудия труда (шила, пряслица, литейные принадлежности) положены, как правило, в ногах умерших. Мужчины также помещались в могилу в праздничной одежде. Зафиксированы случаи, когда мужская одежда нс подпоясывалась, а воинская портупея располагалась на тазовых костях. Орудия труда и оружие в мужских погребениях раскладывалось обычно в определенном порядке. Наконечники копий, дротиков и пешни встречались чаще в изголовье, хотя известны случаи помещения их в ногах. Большинство топоров обнаружены в области пояса или бедер справа или слева от погребенного. Ножи, принадлежности для высекания огня (кресала, кремни) в мужских и женских погребениях находились в области пояса. Как женские так и мужские погребения сопровождались глиняной посудой. В состав погребального инвентаря входит от одного до пяти-шести сосудов, которые ставились обычно в изголовье умерших. Значительно реже посуда ставилась в области пояса или ног погребенных. Бронзовые полированные // (С.15) чаши или деревянные миски с металлической оковкой всегда находились в изголовье.

Трупосожжения. Захоронения, совершенные по обряду кремации, составляют в среднем 16—18% погребений в муромских могильниках. Подобное процентное содержание могил с трупосожжениями является типичным явлением для всех могильников правобережных финнов во второй половине 1 тыс. н. э. Обряд кремации был известен еще на ранней стадии (VII—начало VIII вв.) могильников, но более широко он стал применяться в IX—первой половине Х вв. Большинство погребений с трупосожжениями сопровождались самым разнообразным женским и мужским инвентарем, который практически не выделяется среди комплексов из трупоположений. Это свидетельствует, что обе разновидности погребального обряда использовало население одной этнической группы. По форме могильных ям трупосожжения разделяются на две группы захоронений. К первой группе относятся погребения в ямах подпрямоугольной формы с отвесными стенками. По размерам они схожи с могилами, используемыми при трупоположениях, но их длина обычно не превышает 3,0 м. Могилы с трупосожжениями были ориентированы в меридиональном направлении с отклонениями к западу и к востоку, то есть длинной осью совпадают с общепринятым направлением. Кремация умерших совершалась на стороне, вне могил. По следам пребывания сопровождающего инвентаря в огне можно восстановить некоторые особенности ритуала кремации. Для рассматриваемой группы захоронений мы установили, что покойные подвергались кремации в праздничном костюме. На этом этапе ритуала оружие и орудия труда в обряде не применяли. Кальцинированные кости, отделенные от золы и углей, помещались кучкой в могилу, очень редко рассыпались по всей площади дна. В подавляющем большинстве случаев украшения выбирались из остатков кремации и располагались в порядке ношения. При мужских трупосожжениях орудия труда, оружие и бытовой инвентарь без следов пребывания в огне помещались в могилу как и при трупоположениях. В северной части могил часто находились кости крупных животных и глиняная посуда. Вторая группа включает захоронения, совершенные в ямах округлой формы с чашевидным дном. Трупосожжения, совершенные также на стороне, ссыпались кучкой на дне могил. Погребальный инвентарь, как правило, не носил следов воздействия огня. Орудия труда, оружие, бытовой инвентарь и украшения костюма клались поверх кальцинированных костей. Ча- // (С.16) сто вещи были завернуты в луб или ткань. Рядом иногда располагались кости крупных домашних животных, а в одном случае—останки медведя. Глиняные сосуды ставились также поверх остатков кремации. В некоторых случаях трупосожжения, как и трупоположения сопровождались конскими захоронениями. Задние и передние конечности коня, на которые был положен череп, находят обычно поверх кальцинированных костей. Причем голова коня ориентирована в общепринятом направлении — на север. Если погребения в обычных прямоугольных ямах, совершенные по обряду трупоположения и трупосожжения, по своим основным признакам совпадают с общепринятым ритуалом захоронения для финнов Западного Поволжья, то трупосожжения в округлых ямах стоят несколько обособленно. Округлые или овальные ямы с чашевидным дном для погребения остатков кремации использовало в третьей четверти 1 тыс. н. э. население, оставившее Безводнинский и Кочкинский могильники, и носители именьковской культуры. В именьковских памятниках ямы овальной формы, нередко с чашевидным дном, преобладают среди других форм могильных сооружений (5, с. 95). В расположении остатков кремации в могилах каких-либо закономерностей пока не выявляется. Ориентировка могильных ям, как правило, с севера на юг с некоторыми отклонениями. Очень интересно, что как и в муромских погребениях, некоторые именьковские захоронения сопровождались поминальными комплексами в виде черепа лошади, лежавшей на костях нижнего отдела конечностей (5, с. 95—96). Глиняные сосуды, обнаруженные в половине именьковских захоронений, никогда не использовались как погребальные урны и ставились около или на остатки кремации (5, с. 99). Однако в отличии от муромских погребений, на всех именьковских вещах имеются следы пребывания в огне. К тому же, инвентарь (кроме сосудов) в захоронениях именьковской культуры встречается довольно редко, что связывается исследователями с особенностью погребального обряда этого населения (5, с. 98). Среди погребений с трупосожжениями Безводнинского могильника в ямах овальной и округлой формы было совершено меньше четверти числа захоронений (2, с. 26) в этих случаях погребальный обряд выражен недостаточно и инвентарь, как правило, отсутствует. Можно лишь отметить, что кальцинированные кости не образовывали скопления. Интересно отметить, что на ранней стадии Безводнинского могильника трупосожжения отсутствуют и появляются, по мнению Ю. А. Краснова, не ранее VI в. (2, с. 30) // (С.17). Конечно, некоторые черты различия и сходства трупосожжений, совершенных в округлых ямах, не позволяют нам определенно говорить о преемственности и генезисе этого обряда в ранне-средневековых культурах Среднего Поволжья. Однако дальнейшее накопление материала и более детальный анализ по данному вопросу, возможно поможет выявить некоторые направления этнических связей этих групп населения в Средневолжском регионе.

Погребения коней и коров на площади могильников являются отличительной чертой погребального обряда муромы среди соседних финно-угорских племен во второй половине 1 тыс. н. э. Несмотря на то, что конские погребения широко известны в раннесредневековых культурах Восточной Европы, захоронения коней у муромы имеют свои характерные детали обряда, указывающие на сложный характер такого ритуала, отразивший и сложный характер идеологических воззрений. Конские захоронения составляют обычно 7—12% всех погребений в муромских могильниках. На площади могильников конские погребения обычно составляют более или менее компактные группы и сосредотачиваются в определенных частях памятников. Хотя и известны случаи одиночных могил в рядах человеческих захоронений. По планиграфии муромских могильников погребения коней не представляется возможным связать с тем или иным погребением людей по половозрастному или имущественному признакам. Поэтому, на наш взгляд, конские захоронения в муромских могильниках скорее всего следует связывать с культом коня, считать их признаком социальным. Конские захоронения, совершенные муромскими племенами, по составу и расположению костяков лошадей и коров в погребальной яме, можно разделить на две группы. К первой группе относятся захоронения, в которых обнаружены полные костяки животных. Расположение лошадей и коров в могилах довольно однотипно: туша помещалась на дне могилы на живот с подогнутыми ногами, причем иногда тело лошади заваливалось на бок. Шея вытягивалась, а голова животных всегда была приподнята над дном погребения. Погребения такого типа совершались в обычных ямах подпрямоугольной формы с закругленными углами без дополнительных могильных сооружений. Строгой закономерности в ориентировке животных не наблюдается. Более часто встречаются захоронения, ориентированные головой на север, как это принято в погребениях людей. Однако нередки случаи и помещения лошадей головой на юг, то есть в противоположную сторону от // (С.18) обычной ориентировки. Напомним, что противолежащие погребения известны и при человеческих захоронениях, так что противоположная ориентировка лошадей не является чем-то исключительным. К тому же, существование противолежащих конских захоронений мы склонны связывать и с генезисом этого ритуала в муромской среде, о чем будет сказано ниже. Наряду со снаряжением верхового коня (удила, стремена, ботала и т. д.), которое обычно сопровождало захоронения, в могилах иногда встречались «дарственные» комплексы из украшений женского костюма, орудий труда и вооружения, так и глиняные сосуды. Во вторую группу включены погребения с расчлененной тушей коня. Погребальный инвентарь конских погребений имеет довольно широкий и, как правило, синхронный диапазон бытования и поэтому не может служить достаточно четким хронологическим индикатором. Скорее всего, оба ритуала захоронения животных сосуществовали. Однако можно определенно сказать, что позднее первой половины Х в., т. е. на последней стадии муромских могильников, конские погребения уже не совершались.

1. Петербургский И. М. Второй Старобадиковский могильник // Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1987. Вып. 80. 2. Краснов Ю. А. Безводнинский могильник (К истории Горьковского Поволжья в эпоху раннего средневековья). М.: Наука, 1980. 3. Шитов В. Н. Старокадомский могильник // Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1988. Вып. 85. 4. Шитов В. Н. Кошибеевский могильник (по материалам раскопок В. Н. Глазова в 1902 г.)//Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1988. Вып. 93. 5. Старостин П. Н. Именьковские могильники // Культуры Восточной Европы 1 тысячелетия н. э. Куйбышев, 1986.

Остатки материальной культуры в виде различных украшений и деталей одежды, орудий труда и бытовых предметов, оружия и посуды, составляют одну из основных источниковедческих баз археологии. Рассматривая вещевой материал важно понять, как тот или иной предмет или комплекс предметов отражают стоящую за ними реальную действительность. Поэтому наша задача определяется прежде всего тем, чтобы получить мак- // (С.19) симум информации, заложенной в этих материалах. Это поможет нам воссоздать облик культуры, этнографические черты, социально-экономические отношения, культурные и торговые связи населения, оставившего определенную группу памятников.

В элементах женской одежды находят место наиболее важные племенные атрибуты традиционных обществ. Это в полной мере относится и к муромским племенам, обладавшим целым рядом ярких, самобытных украшений. В настоящее время мы располагаем достаточным количеством материала из муромских погребений, исследованных на современном методическом уровне, чтобы выделить эти специфические черты и проследить эволюцию муромского костюма в целом. В развитии женского муромского костюма нами выделено четыре основных этапа: 1-й этап (VII—начало VIII вв.)—начало формирования основного типа головного убора, 2-й этап (VIII—начало IX вв.)—период обретения специфических атрибутов костюма, 3-й этап (IX—первая половина Х вв.)—время наибольшего расцвета и стабилизации состава украшений, 4-й этап (вторая половина Х—первая половина XI вв.)—утеря традиционных этнографических черт одежды, связанная с угасанием культуры в целом. 1-й этап. Головные уборы раннего типа не столь пышны и богаты, как в последующее время. Но в них мы прослеживаем элементы, которые легли в основу убора классического муромского стиля, окончательно сформировавшегося в IX в. Непременной частью головного убора была шапочка, прикрывавшая волосы замужней женщины. Обычай, согласно которому женщина должна была тщательно закрывать свои волосы, хорошо известен по этнографическим данным и уходит своими корнями в глубину веков. Шапочка скорее всего представляла собой мешкообразный чепец с лопастью, спускавшейся на спину. Нижняя кромка лицевой части чепца нередко обшивалась бронзовыми пронизками, чередующимися иногда с серебряными обоймицами с полулунными подвесками (рис. 9). На шапочку надевался налобный венчик из спиральных пронизок (рис. 8; 7), иногда в сочетании с целыми пронизями, перехваченные пластинчатыми обоймами (рис. 9). Подобные варианты венчиков широко известны и в женских костюмах древнемордовского, рязанско-окского и других финских племен Среднего Поволжья в VI—первой половине VIII вв. В качестве примера можно назвать украшение из погребения VI в. Старокадомского могильника (1, табл. IV—1). // (С.20). Характерной особенностью муромского головного убора на 1-м этапе является украшение верхней лицевой части шапочки пришитыми двупластинчатой в центре композиции и крестовидными с боков псевдофибулами. Несомненно, эти изделия без игл и приемников отливались в традициях крестовидных и двупластинчатых фибул VI—VII вв. (2, с. 76, 86—87, рис. 13—2, 14). Вероятная дата их изготовления в рамках второй половины VII—начала VIII вв. Применение таких фибул и псевдофибул при украшении лицевой части головного убора широко распространено в это время в могильниках безводнинско-ахмыловского типа (3, с. 55—56; 4, рис. 85). Своеобразный налобный венчик был обнаружен в погребении Малышевского могильника. На кожаную ленту наклепывались ромбические пластинчатые накладки с колечками, к которым подвешивались прямоугольные подвески. К последним через колечки прикреплялись трапециевидные подвески (рис. 8; 2). Совершенно аналогичная деталь головного убора была обнаружена в женском погребении VI в. Безводнинского могильника (3, рис. 28). К единственному типу височных привесок относятся браслетовидные серебряные кольца с обрубленными концами (рис. 8; 3). Обычный диаметр колец 6—9 см. Как правило, они носились по одному экземпляру у правого и левого висков. Аналогичные известны в комплексах VII—начала VIII вв. рязанско-окских захоронений (5, с. 134; 1, с. 25) и характерны для погребений безводнинско-ахмыловского типа VI—первой половины VIII вв. (3, с. 96, табл. 13; 4, рис. 85). В мордовских древностях височные кольца не получили распространения, здесь господствуют височные привески с бипирамидальным грузиком. Реконструкция процесса возникновения височных колец была предложена еще П. П. Ефименко (6, с. 72—73). Исследователь проследил, что сложные шумящие и лопастные привески рязанско-окского типа иногда закреплялись у головного убора с помощью небольших проволочных колечек. Несмотря на первоначально чисто служебную роль этих колечек, П. П. Ефименко склонен рассматривать их как прототип настоящих височных колец. Вероятно, в VI—VII вв. они переходят в височные кольца с обрубленными концами в начале перстневидные, затем браслетообразные. К шейным украшениям относятся отдельные находки так называемых серповидных гривен с замком в виде петли и крючка (рис. 8; 8). Время их появления исследователи единодушно относят к VI в. и считают характерным для VI—VII вв. (6, с. 69, 79; 7, с. 10—48, рис. 5—3; 3, с. 45, 94, рис. 26—2). В муромских древностях в последующее время варианты серповид- // (С.21) ных гривен не образуют четкого эволюционного ряда. Лишь отдельные поздние гривны с накладками, гравированными мелкими шишечками, и подвесками спорадически встречаются в погребениях Х в. Серповидные гривны прочно вошли в моду древнемордовского костюма, где очень точно улавливаются даже переходные типы. В шейных ожерельях преобладают красные и белые бусы округлой формы, которые не встречаются позднее начала VIII в., и голубые полупрозрачные многогранные бусы. Следует отметить, что ожерелья из бус не были столь популярны у муромы, как, например, у древнемордовского и позднего рязанско-окского населения на всех этапах развития женского костюма. О видах и покрое одежды у нас нет пока достаточно данных. Хотя в целом по месторасположению застежек-сюльгам и нагрудных блях можно предположить наличие нательных туникообразных рубах и верхней распашной одежды. Сюльгамы, обнаруженные в области груди или левого плеча, в эволюционной схеме занимают VII—начало VIII вв. Интересно, что сюльгамы не получили столь широкое применение у муромы, как, например, у мордвы. В случаях, когда они были обнаружены их применяли для скалывания бокового разреза рубахи. Подобный покрой нательной одежды восстанавливается по материалам финских могильников второй половины 1 тыс. н. э. и известен по этнографическим данным (8, с. 52—53; 5, с. 136; 1, с. 27). Бронзовые литые ажурные сюльгамовидные бляхи круглой формы с бутыльчатыми подвесками (рис. 8; 7) в раннем костюме муромы могли использоваться, вероятно, и для застегивания верхней распашной одежды. Совершенно аналогичные украшения известны в могильниках безводнинско-ахмыловского типа (3, рис. 3—5; Кочкинский могильник, погребение 1) в комплексах VI—VII вв. Такой стиль изготовления нагрудных блях в дальнейшем получает очень широкое развитие. Ажурные украшения самой разнообразной формы и различного назначения в костюме и техника последующего времени становятся характерной муромской атрибутикой и, несомненно, продолжают ранние традиции. Браслеты принадлежат к широко распространенным в VII— начале VIII вв. формам: круглодротовые с расплющенными округлыми концами (рис. 8; 9) и с поперечными желобками на концах, украшенных насечками (рис. 8; 10). Некоторые исследователи считают, что последние, с утолщенными концами, близки шляпкоконечным браслетам, получившим в VIII—IX вв. распространение у мордвы и муромы (1, с. 28). В отличие от поздней рязанско-окской, женская одежда у муромы, как и у мордвы подпоясывалась. Бронзовые пряжки, // (С.22) входившие в состав пояса, очень однотипны: овальнорамчатые с подвижным прямоугольным щитком и удлиненным слегка прогнутым язычком, иногда со слабо выраженным уступчиком у основания (рис. 8; 12). По своду В. Б. Ковалевской подобные пряжки употреблялись в течение весьма длительного времени, включая и VI—VII вв. (9, с. 26—27). Из украшений обуви в погребениях этого времени следует упомянуть лишь бронзовые спиральные пронизки. Археологических данных о виде обуви у нас нет. Таким образом, ранний муромский костюм, как мы видим, находит наиболее полные аналогии в поздних комплексах безводнинско-ахмыловского типа. Это касается в первую очередь головного убора и нагрудных украшений. По наблюдениям Ю. А. Краснова головные жгуты с бронзовой обмоткой, характерные для ранних стадий Безводнинского могильника (V—VI вв.), затем выходят из употребления. В VII—первой половине VIII вв. лишь изредка встречаются жгуты из шерстяных нитей (8, с. 57). Расположение псевдофибул около головы муромок, всегда в определенном порядке, говорит, как-будто, об употреблении своеобразной основы в уборе, скорее всего подобных жгутов из нитей или деревянных прутьев. С женским костюмом рязанско-окских племен ранний муромский сближается прежде всего височными кольцами. Интересно, что в дальнейшем развитие этого типа украшений у муромских и поздних рязанско-окских племен (Шокшинский могильник) шло в одном направлении. С другой стороны, заметны существенные различия с древнемордовским костюмом. Это наблюдается в головных уборах, одежде, моде на определенные типы украшений. Сходство касается лишь вещей, широко распространенных в VI—VII вв. в Окско-Сурском междуречье. Возможно, это свидетельствует о разных путях формирования муромского и древнемордовского костюма в предшествующее время.

2-й этап. В VIII—начале IX вв. помимо обычной смены типов украшений муромский женский костюм дополняется целым рядом элементов и атрибутов, которые характеризуют этнографические черты собственно муромского стиля одежды. В составе головного убора появляются жгуты из шерстяных или полотняных нитей, обвернутых кожаным ремешком и бронзовой проволокой сегментовидного или подтреугольного сечения (рис. 8; 14). Они еще узкие и не массивные. Несомненно, что эти украшения несут в себе традиции жгутов с обмоткой безводнинских типов. Некоторые наблюдения позволяют нам говорить о перерождении их назначения в муромском уборе. Ю. А. Краснов, восстанавливая головные уборы // (С.23) Безводнинского могильника, определил два варианта использования жгутов в сложных головных уборах различных типов. На ранних стадиях (V—VI вв.) жгуты, обжатые несомкнутыми бронзовыми кольцами, обнаружены на остатках черепов, причем так, что охватывали голову от лба к затылку. Исследователь предположил, что они надевались на твердый башнеобразный головной убор из бересты, то есть служили как украшения. В последующее время (VII—начало VIII вв.) головные жгуты из шерстяных нитей, плотно обмотанных кожаными ремешками, унизанными бронзовыми пронизками или без обмотки располагались поверх волос от уха до уха через темя. В этом случае они употреблялись в качестве внутреннего каркаса полумягких головных уборов (8, с. 54—57). В муромских погребениях головные жгуты, обычно парные, всегда охватывали голову от виска к виску и, когда это было прослежено, располагались поверх мягкой тканой шапочки. Иными словами, в VIII в. возрождается традиция использования жгутов как украшений головного убора. Они, соединенные с налобными венчиками, составляли твердую основу, которая надевалась на чепец. На этом этапе сложные составные налобные венчики из спиральных пронизок, цельных пронизей и пластинчатых обойм, застегивающиеся бронзовыми пряжечками, уступают первенство венчикам из кожаной ленты, обжатой бронзовыми пластинками (рис. 8; 14). Составные венчики продолжали широко бытовать в VIII—X вв. у древнемордовских и поздних рязанско-окских племен (Шокшинский могильник). Интересно, что лентовидные венчики изредка встречаются в это время и в погребениях Шокшинского могильника. Но там ширина ремня несколько меньше, а обоймы более широкие (10, табл. 68; 1), хотя у нас не вызывает сомнения их единая сущность. С VIII в. в состав головного убора прочно входят височные кольца с замком в виде крючка и щитка с отверстием (рис. 8; 13), известные в археологической литературе как кольца муромского типа. Височные кольца щиткового типа развились непосредственно из простых браслетообразных колец с обрубленными концами VII—начало VIII вв. Отличительными чертами раннего варианта этого украшения являются небольшой диаметр колец (7—9 см) и широкий округлый щиток. Аналогичные височные кольца с этого времени являются этническим атрибутом и поздних рязанско-окских племен (11, с. 186, 12, с. 155—170). Среди шейных украшений широкое распространение получают гривны с замком в виде петли и лодочки (рис. 8; 16). Из хорошо датированных аналогичных образцов следует наз- // (С.24) вать находку из Серповского (древнемордовского) могильника в комплексе с золотыми византийскими монетами середины и конца VII в., закрепленными на уздечку (13, ;с. 17). В женском костюме этого времени появляются парные кистевые ленты, которые были обнаружены в области груди погребенных. Эти украшения очень часто интерпретируются исследователями финских древностей как накосники. При изучении некоторых захоронений Чулковского могильника нам удалось установить способ ношения такого элемента одежды. Его основу составляла перекинутая через шею кожаная лента, разрезанная на концах на узкие ремешки. Последние были обжаты мелкими бронзовыми пронизками и скреплены между собой пластинчатыми обоймами. Внизу кисти оканчиваются бутыльчатыми и пирамидальными подвесками (рис. 9). В. Н. Мартьянов при изучении женского костюма мордвы-мокши VIII—XI вв. нашел полные аналогии подобным изделиям в мокшанских плетях-украшениях «ярмак-пилькс» и «горожань-крганя». Их устройство и способ ношения идентичны (14, с. 102, рис. 4—9—11). Такое своеобразное шейное украшение известно также в рязанско-окских могильниках (1, с. 25). В ожерельях ведущее положение занимают цилиндрические «бородавчатые» и продольно-полосатые бусы. В качестве нагрудных украшений часто использовались кованые пластинчатые бляхи с округлой подвижной крышечкой (рис. 8; 15). Интересно, что в предшествующее время муромские женщины практически их не употребляли. Не стали они популярны и в дальнейшем. На нижней Оке этот тип блях не образует такого четкого эволюционного ряда, как например, в древнемордовской культуре. Здесь они получают наибольшее распространение именно в VIII—начале IX вв., образуя устойчивые сочетания в погребальных комплексах с гривнами с замком в виде лодочки. Для украшения рук наиболее часто употребляли шляпкоконечные браслеты, хотя в конце этого периода в обиход начинают входить и спиральные. Наряду с браслетами широко использовали и спиральные перстни. Пряжки, застегивающие пояса, представлены железными экземплярами с рамкой трапециевидной формы, часто с прямоугольными приемниками. Некоторые исследователи связывают их появление с влиянием населения степной полосы (15, с. 76—78). Хотя столь простые и обычные типы пряжек являются широко распространенными изделиями, имеющими традиции изготовления в финно-угорской среде еще с начала 1 тыс. н. э. (например, Андреевский курган) (16, с. 93, рис. 46—28—46). // (С.25). Весьма примечательным элементом муромского женского костюма были сложносоставные шумящие привески, получившие название в литературе «коромысла». Их обычное местонахождение в погребениях—под тазовыми костями лицевой стороной вниз. Основу этого украшения составляла ажурная шумящая привеска прямоугольной формы (рис. 9). К ней на ремешки нанизывались обоймы литых пронизок с полуцилиндрической основой и комбинациями ложной зерни. Ранние экземпляры (VIII—начала IX вв.) объединяли, как правило, одну шумящую привеску и литую обойму. Происхождение и место привесок-коромысел в женском костюме остается до сих пор неясным. Большинство исследователей считают их частью накосника или привеской к косе. Действительно, по типу построения они очень близки к лентовидным накосникам, широко известным с IV—V вв. в древнемордовском и рязанско-окском костюме. Наиболее поздний вариант лентовидного накосника (VIII—начало IX вв.) встречен в Тенишевском могильнике на Средней Мокше (17, с. 65, табл. 11—18). Но, во-первых, интерпретации этого украшения как части накосника противоречит местонахождение его под костями таза. К тому же при раскопках муромских погребений ни разу не было зафиксировано присоединение привески к косе. Во-вторых, важное значение для решения этого вопроса имеет находка привески-коромысла в одном из женских погребений Елизавет-Михайловского (древнемордовского) могильника (18, табл. 51—2). Она была использована в качестве шейного украшения, то есть не по назначению. Было бы логично предположить, что древнемордовские женщины, в моду которых входило и праздничное убранство косы, применили бы привеску-коромысло как часть накосника. Следовательно, они либо не знали предназначение этого украшения, что весьма сомнительно, либо древнемордовский костюм не включал подобный или даже близкий по сущности атрибут одежды, применяемый муромками. В археологической литературе существует и другое мнение. В. Н. Мартьянов и Д. Т. Надькин сравнивая археологические и этнографические материалы пришли к выводу, что привески - коромысла генетически связаны с одним из наиболее интересных и специфических украшений у мордвы-эрзи—пулагаем (19, с. 123—130). Особенно наглядно это проявляется в построении и способе ношения обоих элементов в этнографическом костюме мордвы-эрзи и одежде древней муромы. Не касаясь других, спорных аспектов тождества муромских и эрзя-мордовских могильников Горьковского Поволжья, следует признать выдвигаемое авторами предположение о генетической // (С.26) связи муромских привесок-коромысел и этнографических пулагаев мордвы-эрзи вполне обоснованным. В поисках прототипов привесок-коромысел следует обратиться прежде всего к материалам Безводнинского могильника. В одном богатом женском погребении чуть ниже тазовых костей были обнаружены фрагменты какого-то сложного тканного наспинного украшения, скрепленного тремя крупными бронзовыми сюльгамами(3, с. 176). Конечно, нельзя твердо утверждать, что безводнинская находка в погребении VI в., является начальной формой муромских привесок-коромысел, однако других свидетельств существования у рязанско-окского или древнемордовского населения подобных украшений у нас пока нет. Еще один оригинальный тип этноопределяющих украшений муромы, появившейся в погребениях VIII в.—бронзовые, реже - железные трапециевидные наконечники (рис. 8; 28). Лицевая сторона обычно орнаментировалась двумя рядами мелких выпуклин вдоль длинных сторон и крестообразно расположенными крупными выпуклинами в центре. В приемнике всегда прослеживаются остатки кожаного ремня. В захоронениях они всегда находятся под тазовыми костями лицевой стороной вниз, как правило, рядом с привесками-коромыслами. Место этого украшения в костюме муромок нам удалось проследить при раскопках Чулковского могильника. Трапециевидный наспинный наконечник завершал длинную кожаную ленту, которая охватывала обычно правое бедро погребенной (рис. 9). Лента укреплялась одним концом спереди за пояс, опускалась до колена через бедро, а другим вставлялась за пояс со стороны спины. В муромском костюме VIII—начала IX вв. применялись кожаные ленты без дополнительных бронзовых украшений и поэтому их остатки в захоронениях этого времени не были обнаружены. В дальнейшем (IX—первая половина Х вв.) они обжимались пластинчатыми бронзовыми обоймами, что обусловило их хорошую сохранность и позволило реконструировать этот интересный элемент муромской одежды. Наиболее ранний экземпляр трапециевидного наспинного наконечника известен нам в погребении VII—начала VIII вв. Младшего Ахмыловского могильника (раскопки Г. А. Архипова 1962 г.). В VIII в. бедренные ленты с такими наконечниками прочно входят в костюм населения Нижней Оки и за пределами муромской территории не встречаются. В VIII в. начинает широко распространяться мода украшения ног. На голень ноги накручивали в несколько оборотов // (С.27) портянку из полотняной или шерстяной ткани и затягивали кожаным ремешком с бронзовыми пластинчатыми обоймочками (рис. 8; 20). Украшение обуви располагалось на подъеме ног и состояло из тонких ремешков, обжатых обоймочками из проволоки сегментовидного сечения и соединенных пластинчатыми держателями в шахматном порядке. Такая комбинация характерна для наряда муромских женщин. В мордовских древностях подобное украшение включало устойчивую комбинацию из спиральных пронизок и бляшек сердцевидной формы (13, с. 20, рис. 3—6). Таким образом, в VIII—начале IX вв. сформировался этнический костюм муромских женщин на основе развития местных, самобытных украшений, существовавших в предыдущий период.

3-й этап. К этому времени относится наибольший расцвет и богатство муромского костюма, изобилующего самыми разнообразными украшениями. В IX—первой половине Х в. головные жгуты становятся массивными. Бронзовая проволока виток к витку плотно навивались на основу из шерстяных и полотняных нитей, обернутых широкой кожаной лентой (рис. 8; 22). Иногда в центре жгута на основу надевалась ажурная литая шумящая цилиндрическая привеска с лапчатыми подвесками. Употребляются и более широкие налобные венчики, на которых обоймы располагаются одна к одной без промежутков, как это наблюдалось в VIII—начале IX вв. (рис. 8; 14). Изредка встречаются налобные венчики из бронзовой цепочки с витыми звеньями и подвешенными на спиральках различными бутыльчатыми или колокольчиковыми подвесками (рис. 8; 30). Привески располагались с лицевой стороны. Бронзовые цепочки в качестве головного украшения широко известны в древнемарийском костюме (20, с. 118, рис. 8—1, 2, 3; рис. 9). Однако там они изготовлены из простых проволочных звеньев. Причем цепочка одевалась вокруг головы в несколько оборотов так, что подвески-бубенчики обычно располагались в затылочной части. Несмотря на некоторые указанные отличия, у нас не вызывает сомнения их генетическая связь. Вероятно, в муромском костюме они стали употребляться под влиянием своих северо-восточных соседей — марийских племен. На этом этапе височные кольца увеличиваются в размерах и достигают диаметра 9—13 см. Вместе с тем уменьшается и теряет четкую округлую форму щиток. Если в более раннее время кольца обычно носили по одному - два около каждого виска, то в IX—первой половине Х вв. их количество в головном уборе достигает до десяти экземпляров с каждой стороны. В это // (С.28) время начинают употреблять и другой тип височных украшений — лунницы (рис. 9). Среди шейных украшений в моду входят ложновитые бронзовые дротовые гривны с многогранной головкой на одном и петлей на другом конце (рис. 8; 31), быстро вытесняя экземпляры с замком в виде лодочки. Многочисленные аналогии им известны в финно-угорских древностях IX—начала XI вв. (13, с. 17; 4, 1973, с. 21). Интересно, что ложновитые гривны начинают встречаться в мужских погребениях муромских могильников еще в VIII в. Однако они там серебряные и служили, судя по сопровождающему инвентарю, атрибутом заслуженных воинов или военноначальников. Причем, судя, по всему, они являются привозными изделиями, скорее всего с Прикамья. Бронзовые же экземпляры, получившие широкое распространение и применение в женском костюме, были местными подражаниями прикамским образцам. В ожерельях господствующее положение занимают полосатые и мозаичные бусы. По прежнему употребляются кистевые ленты, надеваемые через шею. Значительных типологических изменений они не претерпевают. На смену пластинчатым кованым нагрудным бляхам с дверцей приходят очень эффектные литые бронзовые ажурные бляхи округлой формы с комбинациями ложной зерни, часто с различными подвесками на цепочках (рис. 8; 32). Без сомнения, они продолжают традиции ажурных блях, которые носили муромские женщины еще в VII—начале VIII вв. Ажурные нагрудные бляхи употреблялись также в древнемордовском (13, с. 18) и древнемарийском (4, рис. 22—8) костюмах конца 1 тыс. н. э. Муромские изделия этого типа по построению орнамента и исполнению значительно ближе к марийским образцам, что говорит об их генетическом родстве. У древней мордвы получают дальнейшее развитие бляхи с дверцей. В IX—первой половине Х вв. появляется еще один тип украшений, известный только у муромских племен. Это подгрудное ожерелье из различных ажурных шумящих привесок (рис. 8; 23—25). Очень устойчиво построение привесок в составе ожерелья: в центре располагались два крупных экземпляра с прямоугольным щитком, далее — подвески с полуцилиндрической основой. Все они нанизывались на кожаный ремешок или реже на полотняный поясок с цветной каймой по нижнему краю. В этот период спиральные браслеты постепенно уступают первенство бронзовым пластинчатым браслетам с отогнутыми на внешнюю сторону концами. Широкое употребление в начале Х в. наряду со спиральными получают ажурные литые перстни с различными подвесками // (С.29).

Для застегивания поясов муромские женщины очень часто стали употреблять бронзовые литые пряжки, нередко с лапчатыми подвесками на цепочках (рис. 8; 27). По технике и способу изготовления эти изделия являются, без сомнения, продукцией местных мастеров. Привески-коромысла становятся более сложными по конструкции. Украшение дополняется вторым рядом из ажурной привески с ложной зернью и заканчивается еще одной обоймой литых пронизок (рис. 8; 26). Нередко в костюме привески-коромысла располагались попарно на бедрах. В моду входят набедренные ленты, обжатые бронзовыми обоймами (рис. 8; 18). Как - бы подчиняясь общему развитию женского костюма, постоянно усложняющегося за счет различных ювелирных изделий, даже ножны начинают украшаться бронзовыми пластинами (рис. 8; 29). В составе украшений ног стали широко употребляться шумящие привески. Весь этот набор украшений женского костюма и характеризует классический муромский стиль во второй половине IX—первой половине Х вв.

4-й этап. Во второй половине Х—первой половине XI вв. наблюдается резкое сокращение разнообразия украшений женского костюма и потеря традиционных этнографических черт. Исчезают из употребления головные жгуты и налобные венчики. Височные кольца уступают первенство пластинчатым лунницам (рис. 8; 33). В состав шейных ожерелий входят грушевидные с цилиндрической основой (рис. 8; 36), ажурные волютовидные с ложной зернью (рис. 8; 34), с длинной цилиндрической основой и лапчатыми подвесками (рис. 8; 39), двухзвеньевые шумящие (рис. 8; 38) привески. Все реже встречаются бронзовые гривны с многогранной головкой и петлей (рис. 8; 31). Не употребляются и массивные нагрудные украшения. В моду входят ажурные шумящие коньковые привески. К украшениям рук относятся пластинчатые со свернутыми и расплющенными концами (рис. 8; 43) и четырехгранные кованные дротовые (рис. 8; 44) браслеты. На пальцах носились широкосрединные усатые (рис. 8; 41) и с завязанными концами перстни (рис. 8; 40). Вышли из моды почти все бедренные, поясные и ножные украшения. Таким образом, все встречающиеся элементы женского костюма носят интернациональный, общефинский характер // (С.30).

Несмотря на то, что костюм муромских мужчин не столь богат и выразителен как у женщин, он также выделяется рядом самобытных черт по сравнению с набором украшений из синхронных мужских захоронений близкородственных финских племен Поволжья. Распространенной деталью головного убора являлись кожаные ремешки с бронзовыми спиральными пронизками. Они выполняли роль налобных венчиков и иногда охватывали голову в два или три оборота. Оригинальный головной венец был обнаружен в одном из погребений Малышевского могильника. Он представлял собой бронзовый пластинчатый обруч, украшенный орнаментом в виде двух рядов мелких выпуклин по краям украшения (рис. 10; 7). Судя по сопровождающему инвентарю, его можно датировать IX—первой половиной Х в. Аналогии подобному элементу мужского головного убора нам не известны в средневековье. В качестве украшений шеи муромские мужчины использовали серебряные гривны с замком в виде многогранной головки и петли (рис. 10; 5). Интересно, что они характерны только для богатых захоронений с широким набором предметов вооружения, что позволяет их рассматривать как атрибут социального положения заслуженных воинов или военноначальников. Датировка наиболее раннего экземпляра таких гривен довольно хорошо обоснована находкой позднегеральдического поясного набора конца VII—первой половины VIII вв. в Чулковском могильнике (рис. 10; 2). Чулковский образец серебряной гривны глазовского типа является самым ранним из известных нам украшений этого типа в погребальных комплексах поволжско-финского населения. В муромских мужских захоронениях подобные гривны продолжают встречаться вплоть до второй половины Х в. Нужно отметить, что бронзовые подражания этим изделиям стали широко применяться в муромском женском костюме во второй половине IX—Х вв. В XI в. они постепенно выходят из употребления. Нередко серебряные гривны глазовского типа сопровождались застежками с «крылатой» иглой (рис. 10; 4). Они обнаружены только в мужских захоронениях и служили для застегивания верхней одежды в виде плаща-накидки. Развитие этого украшения относится к VI в., когда кольцо заметно расширяется, язычок у основания уплощается, а в VII в. принимает «крыловидную» форму. С VIII в. вплоть до начала IX в. в таком виде застежки с «крылатой» иглой встречаются в мужских погребениях финно-угров Поволжья (21, с. 86) // (С.31). В рядовых мужских погребениях муромы роль застежек выполняли крупные железные подковообразные фибулы с плоским кольцом и завернутыми концами. Они известны еще в захоронениях поздней стадии (конец VII—первая половина VIII вв.). Безводнинского могильника (3, с. 92). В могильниках муромы они продолжают употребляться до начала XI в. Аналогичные застежки встречаются, например, в материалах IX—Х вв. марийских могильников (4, табл. 24—6), Х—XI вв.—на территории Руси (22, с. 156, 179, 180, рис. 22). Обычной находкой в мужских погребениях являются поясные наборы. Прекрасно выделяется серия наборов конца VII—VIII вв., которые поступали сюда, вероятно, из Прикамья. Один из характерных поясных наборов представлен в мужском погребении Чулковского могильника, который сопровождался также серебряными гривной «глазовского» типа и застежкой с крылатой иглой (рис. 10; 2). Совершенно аналогичная поясная гарнитура из чрезвычайно богатых погребений Неволинского могильника надежно датируется сасанидскими монетами Хосрова II (590—628 гг.) (23, с. 102). Однако на Нижней Оке получили очень широкое распространение поясные наборы местного производства из железных пряжек и поясных накладок устойчивой формы (рис. 10; 6). Они здесь начинают применяться с начала VIII в. и особенно популярны в IX—Х вв. К этому же времени относятся и подобные находки в мордовских древностях (13, с. 21—22, рис. 7—-3). Необходимо отметить, что в муромских погребениях редки находки поясной гарнитуры южного (например, салтово-маяцкого стиля) происхождения, как это наблюдается в культуре мордовских племен в третьей четверти 1 тыс. н. э. Очень часто пояса из железных пряжек и накладок украшались крупными бусинами или ажурными привесками муромского типа (рис. 10; 8). В области ног погребенных встречались спиральные пронизки, вероятно, от украшений обуви.

Эволюция предметов вооружения муромы и соседних финских племен Среднего Поволжья во второй половине 1 тыс. н. э. уже рассматривалась в работах оружиеведов (24, 25, 26). В эпоху раннего средневековья военное дело различных племен и народов, несмотря на значительное сходство форм оружия в лесостепной и степной зонах Восточной Европы, несет свою этническую определенность. Это обусловлено традиционным направлением и характером эволюции оружия, сложившейся // (С.32) структурой войска, а также экономическим и социальным развитием этнокультурных общностей. С другой стороны, исследователи единодушны во мнении, что развитие оружия и военного дела во многом было связано с существенными изменениями в жизни общества. Ранняя стадия муромских могильников (VII—начало VIII вв.) представлена небольшой группой погребений с оружием. К тому же в VIII в. у поволжских финно-угров (мордвы, рязанско-окских племен, муромы) происходит коренная смена видов вооружения, связанная с дальнейшим развитием производительных сил. В погребениях этого времени встречаются два основных типа копий. Хорошими боевыми качествами отличались наконечники пламевидной формы ромбического сечения с резко расширенными плечиками, имеющими тупые края (рис. 12; 1). Подобная форма является специфической для погребений второй половины VII—первой половины VIII вв. Горьковского правобережья (27, с. 116, рис. 1—12; 3, с. 214, рис. 47—1; 48—3). Более широко были распространены наконечники копий с широким пером удлиненно-треугольной формы и выраженными низкоопущенными или приподнятыми плечиками (типа рис. 12; 2). По наблюдениям В. Н. Шитова аналогичные встречаются в поздних рязанско-окских могильниках главным образом в VI—VIII вв. (26, с. 70—71). В одном из ранних погребений Малышевского могильника был обнаружен длинный двулезвийный меч с прямым напущенным перекрестием. Сечение линзовидное, без ребра посредине клинка. Концы перекрытия слегка расширены. Стороны клинка параллельны почти на всем протяжении, конец заострен. На стержневидной рукояти и лезвии у перекрестия прослежен древесный тлен от обкладки рукояти и ножен (рис. 12; 3). Такие клинки были широко распространены в V—VII вв. в Восточной Европе (28). Из наиболее близких аналогий в финно-угорских древностях Окско-Сурского междуречья можно назвать мечи из комплексов конца V—VII вв. Армиевского (29, с. 39—40, рис. 24—5) и Старокадомского (26, с. 73, рис. 4—1) могильников. Усиление скошенности плечиков привело в VIII в. к появлению наконечников копий с ромбовидным пером (типа рис. 12; 4). Лезвия такой формы обычно имеют линзовидное сечение. А. Н. Кирпичников отмечает, что всюду в Европе ромбовидные наконечники встречаются главным образом в VI—VIII вв. (25, с. 12). В мордовских древностях подобные наконечники не получили широкого распространения (26, с. 116). Находки этой формы в муромских могильниках относятся преимущественно к // (С.33) VIII в. и, по-видимому, в IX в. ромбовидные наконечники выходят из употребления. В это время продолжают бытовать копья с недлинным лезвием с низкоопущенными или приподнятыми плечиками. Обычно в комплексах с копьями, имеющими перо с выраженными плечиками, присутствуют двушипные наконечники (типа рис. 12; 5). По мнению исследователей, двушипные копья таких пропорций использовали в основном как охотничье оружие (25, с. 17; 26, с. 75). Взаимовстречаемость боевых и промысловых видов копий характерна для рязанско-окских, древнемордовских и муромских могильников и, как правило, в погребениях не позднее VIII в. (26, с. 72). К VIII в., вероятно ко второй половине, относятся первые находки боевых топоров. Наиболее ранний образец этого оружия обнаружен в Чулковском могильнике. Он относится к типу узколезвийных топоров с боковыми щековицами (рис. 12; 6). Длина рукояти, обложенной у конца железными накладками, составляла около 35 см. Без сомнения, топоры этого типа изготовлены в местных, финских традициях. А. Н. Кирпичников отмечает, что основное их развитие относится к V—IX вв., для X—XI вв. такие топоры были архаичны (25, с. 39). В погребениях VIII—Х вв. встречаются наборы наконечников стрел различных типов. Трехлопастные наконечники с низко опущенными плечиками (рис. 12; 15) известны на широкой территории с сарматского времени до IX в. включительно (30, с. 59, табл. 30—13). Для IX—Х вв. характерна взаимовстречаемость втульчатых и черешковых наконечников. Плоские наконечники с удлиненно-треугольным пером и вогнутыми низкими плечиками с упором для древка (рис. 12; 14) употреблялись в VIII в. до середины XI в. на всей территории Восточной Европы (30, с. 59). Популярны были также стрелы с втульчатыми наконечниками, имеющими листовидное (рис. 12; 12) или расширенное в средней части (рис. 12; 13) перо. Первые по А. Ф. Медведеву широко известны в Прикамье и древностях Западной Руси в VII—XI вв., последние бытовали повсеместно в Восточной Европе в IX— ХШ вв. (30, с. 59). В IX—Х вв. господствующей формой становятся копья с коротким широким лезвием, имеющим хорошо выраженные плечики (рис. 12; 7). Такие наконечники генетически связаны с предшествующим типом более узколезвийных удлиненных образцов. Подобные копья А. Н. Кирпичников считает характерным для муромских и мерянских могильников в IX—начале Х вв. и редкими в древнерусских погребениях и поселениях (25, с. 13) // (С.34). В это время в муромских захоронениях обнаружены также единичные образцы типично кавалерийского оружия — узколезвийных копий-пик. Наряду с примитивными пиками в виде четырехгранного стержня квадратного сечения (рис. 12; 8) встречаются копья с узким хорошо ограненным лезвием и слабо выраженными плечиками (рис. 12; 9). У финно-угров пиковидные наконечники известны с конца третьей четверти 1 тыс. н. э. Наиболее широкое распространение этот тип получает с Х в. (27, с. 117). К IX—Х вв. относятся находки сулиц или дротиков—метательных копий. По своей форме сулицы повторяют типы уплощенных наконечников этого времени. Наиболее часты дротики с коротким широким пером ромбического сечения и выраженными плечиками (рис. 12; 10). Боевые топоры не имеют ничего общего с более ранним типом. Для них характерны узкое, продолговатое, слегка оттянутое вниз лезвие, круглые щековицы, удлиненная молоточковидная приставка обуха квадратного сечения. Топорики-молотки с такими признаками встречаются в Х—XI вв. и особенно характерны для дружинных древностей. В то же время, А. Н. Кирпичников отмечает, что чекан из погребения Подболотьевского могильника, возможно, относится к IX—Х вв. (25, с. 33). На наш взгляд в эти хронологические рамки укладываются и находки топориков-молотков из других муромских могильников. В конце Х—первой половине XI вв. здесь уже возобладали другие формы. Во второй половине Х—XI вв. появляются наконечники копий с длинным пламевидным пером (рис. 12; 16), заметно отличающихся от массивных коротких копий IX—Х вв. В то же время пламевидные наконечники конца Х—XI вв. не имеют типологической связи с подобными копьями, обнаруженными в комплексах VII—начала VIII вв. Поздним образцам пламевидных наконечников присущи массивность, более широкое удлиненное перо. По своду А. Н. Кирпичникова находки таких наконечников относятся к Х—первой половине XI вв. (25, с. 13, табл. XXI—6). Наряду с пламевидными продолжают встречаться короткие листовидные и отдельные образцы пиковидных наконечников копий. В некоторых погребениях второй половины Х—XI вв. обнаружены единичные экземпляры втульчатых и черешковых сулиц с широким треугольным пером (рис. 12; 17). Вероятно, в это время у муромских воинов они постепенно выходят из употребления. Несомненно принесенными славянами в муромскую среду следует считать боевые топоры с выемкой и опущенным лезвием // (С.35) рис. 10; 19). Они характеризуются прямой верхней гранью и боковыми щековицами с нижней стороны обуха. В муромских комплексах они относятся ко второй половине X—первой половине XI вв. Картографируя топоры этого типа А. Н. Кирпичников отметил, что в Х в. эта форма больше связана с финскими памятниками Северо-Востока, в XI в. эти топоры широко прослеживаются на всем севере Руси, включая Новгородские земли. Исследователь считает возможным назвать эти топоры финско-русскими (25, с. 37—38; рис. XIV—3). Весьма примечательны находки мечей каролингского типа в муромских землях. По своду А. Н. Кирпичникова отмечено три местонахождения этого оружия. Они принадлежат двум типам. К числу широкораспространенных относятся два меча из Подболотья (тип Н по Петерсону). Характерные особенности мечей типа Н: головка навершия в фас и профиль треугольная, неширокое прямое перекрестие не имеет ребра (рис. 12; 20). На территории древней Руси этот тип известен с конца IX до начала XI вв. (24, с. 27, 42). К муроме такие клинки, по нашему мнению, не могли попасть ранее второй половины Х в., а время захоронения их с умершими могли запаздывать и до середины XI в. Одним из древнейших клинков другого типа (П по А. Н. Кирпичникову) является третий меч из Подболотья, датируемый, вероятно, XI в. Этому типу присущи трехчастное бронзовое или железное навершие и несколько изогнутое перекрестие (типа рис. 12; 21). Рукояти мечей этого типа имели, возможно, восточноевропейское происхождение (24, с. 53—54). Из защитного снаряжения мы можем назвать лишь обрывки кольчуг из склепанных колец круглого сечения. Такие находки обычны в погребениях начиная с VIII в. в составе ожерелий и в качестве оберегов. Кольчатый доспех в финно-угорской среде был известен с рубежа нашей эры в Андреевском кургане (16, с. 31). Хорошо сохранившийся доспех встречен и в Селикса-Трофимовском могильнике IV в. (Пензенская область, раскопки М. Р. Полесских). Таким образом, оперируя набором оружия и привлекая работы исследователей, освещающие некоторые вопросы военного дела соседних финно-угров (мордвы, рязанско-окских племен), мы попытаемся кратко остановиться на некоторых вопросах военной структуры муромского войска. В VII—начале VIII вв. основную часть муромского войска составляли копьеносцы. Наконечники этого времени отличаются высокими боевыми качествами — длинный режущий край, большая проникающая способность. Интересные наблюдения в этом отношении сделал В. Н. Шитов. Исходя из различных (С.36) функций двушипных (охотничьих) и уплощенных (боевых) копий, которые обычно находят вместе в погребениях до IX в., он предположил, что военная организация в V—первой половине VIII вв. строилась по принципу: народ-войско (26, с. 75). Это в полной мере касается и муромы. Интересно, что в отличие от древнемордовских и рязанско-окских в этот период у муромских племен очень редки мечи, а в VIII—IX вв. полностью отсутствуют сабли, встречающиеся у более южных соседей. Это объясняется, на наш взгляд, некоторой удаленностью муромы от кочевнического мира, и как следствие этого—весьма опосредованным влиянием последнего, вероятно, через мордву. VIII в.— период переработки традиционно сложившихся форм копий с целью создания новых, универсальных образцов. Первая попытка заключалась в создании широколиственных ромбических наконечников, не прижившихся и в IX в. вышедших из употребления. Более удачное направление вылилось в господствующий тип наконечников IX—Х вв. Трансформация заключалась в выносе вперед центра тяжести лезвия. Переоформленные копья обладали, конечно, более низкой проникающей способностью и являлись универсальным оружием охотника и воина. Наряду с такими копьями это время появляются первые образцы кавалерийских пик. Некоторые исследователи предполагают, что эволюция наконечников копий в VIII—Х вв. свидетельствует о тенденции к сокращению военной роли широких масс, которые постепенно становятся лишь вспомогательной силой (26, с. 75—76). Подобное предположение вряд ли правомерно в отношении структуры муромского войска. А. Н. Кирпичников справедливо отмечал, что несмотря на уменьшение эффективности универсальных копий, для рядового воина это большого значения не имело; так как труднопробиваемые доспехи были привилегией относительно немногочисленной группы профессионалов, а простой воин чаще всего дрался с таким же, как он, бездоспешным неприятелем (25, с. 21). Основу муромского войска а IX—Х вв. продолжали составлять охотники-копейщики. Более того, наблюдается большое разнообразие применения различных видов вооружения: ручного метательного (лук и стрелы, сулицы) и оружия ближнего боя (топоры). С чем это связано — с усложнением структуры войска, выделением вспомогательных подразделений — требует специального изучения. Интересно, что боевые топоры не получили столь широкое распространение у муромы, как, например, у среднецнинской // (С.37) мордвы. Чеканы, встречавшиеся у нижнеокских племен, были заимствованы, вероятно, у последней. К тому же, боевые топоры обнаружены в погребениях, которые, судя по сопровождающему инвентарю, принадлежали военноначальникам или опытным заслуженным воинам. Во второй половине Х в. в видах и составе вооружения наблюдаются существенные изменения. Это объясняется, по нашему мнению, нарастающей волной славянской колонизации муромского края. В это время большинство традиционных типов вооружения муромы быстро исчезают и их место занимают более совершенные образцы древнерусского оружия (мечи, секиры, узколезвийные копья). В это время заметно сокращается и число погребений с оружием. В заключении хотелось бы отметить, что в муромском войске значительную роль на всех стадиях играли конные воины. Редкость находок снаряжения верхового коня вместе с погребенными связана прежде всего с особенностями погребального обряда муромы. Огромное значение лошади проявляется в специальных конских захоронениях, которые сопровождаются обычно полным боевым набором (удилами, уздечками, подпружными пряжками, стременами).

Среди финно-угорских памятников Среднего Поволжья второй половины 1 тыс. н. э. материалы муромских могильников, пожалуй, наиболее полно отражают индивидуальные всаднические наборы, сопровождающие захоронения коней. Состав верхового снаряжения характеризует также место коня в жизни традиционных обществ. В муромских погребениях найдены удила, уздечные наборы, стремена, подпружные пряжки, ботала и путы. Все обнаруженные предметы конского снаряжения принадлежат к широкоизвестным типам. В одном из погребений VII—начала VIII вв. Подболотьевского могильника встречены железные двухсоставные удила с одним подвижным кольцом небольшого диаметра (около 4 см) на концах грызл (рис. 13; 1). Кольца служили для крепления ремней оголовья и повода. Кольчатые удила известны еще с сарматского времени (31, с. 63). Время наибольшего распространения таких находок с небольшими железными или бронзовыми кольцами у финно-угорских племен Средней Оки и Окско-Сурского междуречья приходится на IV—V вв. В памятниках VI—VII вв. удила этого типа встречаются значительно реже (1, с. 28—29) // (С.38). Сохранившаяся часть уздечки из этого погребения приведена в зарисовках В. А. Городцова (рис. 13; 1) (32, с. 59). Оголовье составляли налобные и нащечные ремни, соединенные двумя продольными боковыми и одним срединным ремнями, украшенные неорнаментированными трехлепестковыми бляшками. В местах соединений ремней были использованы трефовидные накладки-разделители. Как упрощенный вид выглядит выступающий конец срединного ремня, украшенный также трефовидной накладкой. У некоторых исследователей вызывает сомнение расположение пряжек у колец удил на рисунке Б. А. Городцова. А. Н. Кирпичников считает, что скорее всего пряжки были прикреплены к подчелюстному или нащечным ремням (15, с. 25). В целом, подболотьевская уздечка выглядит довольно совершенно. Ее конструкция заключала в себе одновременно эластичность и жесткость, что, несомненно, способствовало более легкому управлению лошади. В VIII в. наблюдается дальнейшее усовершенствование видов снаряжения и значительные дополнения в экипировке верхового коня. Продолжают развиваться кольчатые удила. Ко второй половине VIII в. относятся первые находки модификации с двойными кольцами на концах грызла (рис. 13; 1). Большое кольцо служило для крепления оголовья, меньшее—для повода. Удила этого типа известны в Европе с VII—VIII вв. (15, с. 17). Они типичны и для лесной полосы, в том числе для муромских древностей, где доживают до XI в. К этому времени относятся единичные находки двухсоставных удил с эсовидными уплощенными псалиями на боковом щитке (рис. 13; 2). Их появление в финской среде Поволжья связано с кочевническим миром, скорее всего с носителями салтово-маяцкой культуры Подонья и Нижнего Поволжья. Из наиболее ранних образцов в Среднем Поволжье можно упомянуть удила из Больше-Тарханского могильника (33, табл. IX—6). У муромских всадников эсовидные удила не были популярны и очень быстро вышли из употребления. С VIII в. в состав конского снаряжения прочно входят стремена. Быстрое усвоение этого приспособления трудно переоценить. Нет сомнения, что кавалерист резко повысил свою военную мощь за счет прочного упора ног, приобрел устойчивость и напор в ближнем бою (15, с. 43). В погребениях этого периода обнаружены стремена арочной формы, с восьмеркообразной петлей. Подножка обычно вогнута вовнутрь и снабжена валиком-ребром жесткости (рис. 13; 3). Такие стремена произошли от веревочных и ременных и восходят к древнейшим формам (15, с. 48). Этот тип не получил у муромских племен Поочья столь широкое распространение, как // (С.39) в степной зоне Евразии. Основные находки здесь относятся ко второй половине VIII—первой половине IX вв. Из более поздних вариантов с прогнутой подножкой нам известно лишь стремя IX—начала XI вв. из подъемного материала Максимовского могильника. Железные ботала VIII—IX вв. имеют усеченно коническую форму (рис. 13; 6). В IX в. происходит смена видов снаряжения верхового коня более совершенными образцами. У муромы появляются двухсоставные удила с прямыми стержневидными псалиями и восьмеркообразными взаимноперпендикулярными петлями (рис. 13; 11). Удила этого типа появились в Европе в эпоху великого переселения народов в связи с продвижением с Востока гуннов. Более отчетливо они проступают в среднеевропейских аварских памятниках VII—первой половины VIII вв. и в дальнейшем были восприняты многими оседлыми и кочевыми народами Сибири, Восточной и Средней Европы (15, с. 14). В комплексах IX—Х вв. такие удила, получившие в литературе название «номадские», являются частой находкой и в муромских древностях Нижнего Поочья. Наряду с номадскими удилами продолжают бытовать и кольчатые. Широкое применение получают стремена с арочным корпусом и прямоугольным ушком с прорезью (рис. 13; 9). Образцы этого типа массивны и рассчитаны на сильную нагрузку. В связи с этим популярность подобных стремян объясняется, вероятно, особенностью посадки муромских всадников. Наиболее ранняя находка из финно-угорских могильников Окско-Сурского междуречья известна из погребения VIII в. Серповского (древнемордовского) могильника (34, с. 129). Большинство экземпляров происходит из конских захоронений, совершенных в IX—Х вв., что соответствует времени наибольшего распространения стремян этого типа (15, с. 49). По единодушному мнению исследователей такие стремена выходят из употребления к XI в. Интересно, что многие авторы отмечают довольно устойчивое сочетание в погребениях IX—Х вв. номадских удил и арочных стремян с ушком на обширной территории Восточной Европы для различных культур. Как мы видим, и муромские племена не составляли исключения. В IX—Х вв. железные ботала приобретают более совершенную цилиндрическую форму. В комплексах этого времени подобные изделия известны в древнемордовских могильниках на Цне (18, табл. 46—12; 35, табл. XXVI—3). В одном из погребений Чулковского могильника были найдены железные крестовидные путы (рис. 13; 12). По своду А. Н. Кирпичникова железные путы существуют на Руси с // (С.40) XI—XII вв. (15, с. 79) и использовались, по его предположению, в первую очередь при выпасе рабочих лошадей. Судя по нашей находке, муромские племена знали железные путы значительно раньше, вероятно, уже в IX в., и употребляли их, судя по комплексу, к верховому коню. Обязательной принадлежностью в снаряжении коня были подпружные пряжки с вогнутыми сторонами (рис. 13; 4). Такая форма имеет широкое восточноевропейское хождение с VIII в. и уступает первенство другим образцам на рубеже XI—XII вв. (15, с. 77). Изучение экипировки верхового коня позволило нам сделать некоторые интересные наблюдения. По набору снаряжения выделяется ряд погребений, в которых вместе с удилами и подпружными пряжками было найдено только одно стремя. В таких случаях, на наш взгляд, стремя использовалось прежде всего как приспособление для более удобного поднятия в седло, нежели для упора ног при езде. Здесь, вероятно, сказывалась определенная консервативность посадки муромских всадников. Не случайным явлением здесь выглядит непопулярность сабель у муромских воинов, так как нанесение секущего сабельного удара обязательно требует приподнятия тела кавалериста в стременах.

По обычаям погребальной обрядности при умершем, облаченном в праздничный костюм, клали те орудия труда, которые отражали его хозяйственную деятельность в жизни общества. В муромских могильниках для мужских и женских захоронений определяются достаточно строгие наборы орудий труда и бытового назначения. Для мужских характерны топоры, пешни, орудия охоты и рыболовства, ножи, сумочки с кресалами и кремнями, железные штыри с гвоздевидной шляпкой. В женских встречаются ножи, пряслица, шила, льячки и литейные принадлежности, костяные гребни. Железные топоры являются обязательной принадлежностью всех взрослых мужских погребений. В муромских древностях известны две основные группы этих орудий — втульчатые и проушные топоры, имеющие различия не только хронологического порядка, но и в некоторых приемах их использования. Втульчатый топор-кельт был универсальным: основная функция как рубящего орудия сочеталась с применением его в качестве долбящего инструмента (рис. 14; 1). Ранние серии топоров этого типа известны в древнемордовских и рязано-окских могильниках с конца III-IV вв. По наблюдениям М. Ф. // (С.41) Жиганова эволюция втульчатых топоров прослеживается по двум признакам: увеличению наклона оси лезвия к оси втулки и удлинению лезвия по отношению к втулке (36, с. 177). Основные находки кельтов в муромских могильниках относятся к VII—VIII вв. Для IX в. они уже выглядят архаичными. Из погребений этого времени происходят явно деградированные образцы. Интересно, что в древнемордовских памятниках втульчатые топоры продолжают являться ведущей формой в IX— начале Х вв. (36, с. 175—176). Во второй половине VIII в. у муромских племен вырабатывается новый тип топора — массивный узколезвийный проушной с верхними и нижними щековицами на обухе (рис. 14; 3). Появление рабочих проушных топоров было значительным шагом в развитии этого орудия. Поиски более совершенной формы, чем втульчатый топор, в это время явление не случайное. Во второй половине 1 тыс. н. э. у племен верхней и средней Волги наблюдается распространение пашенного земледелия (37, с. III, рис. 64). К VI—VII в. исследователи относят появление пашенного земледелия у древней мордвы (18, с. 5; 36, с. 177—178). Аналогичный процесс, по-видимому, протекал и у муромских племен Поочья. Освоение новых земель, занятых лесом, под пашню требовало применение более эффективных лесорубных орудий. Наиболее широкое применение узколезвийные топоры с боковыми щековицами на Нижней Оке получают в IX—Х вв., довольно быстро заменяя железные кельты. А. Н. Кирпичников отмечает, что у финнов колуновидные топоры держатся гораздо дольше, чем у славян, но и там около 1000 г. вытесняются более совершенными формами. Автор считает, что использование таких орудий в Х—XI вв. является показателем замкнутости и замедленности культурного развития ряда восточноевропейских районов (25, с. 39—40). В погребениях, совершенных в конце Х—XI вв., появляются и занимают господствующее положение топоры с оттянутым книзу лезвием и парными боковыми щековицами (рис. 14; 4). Из древнерусских находок древнейший широколезвийный рабочий топор найден в Гнездовском кладе около 1000 г. (25, с. 38). У муромских племен этот тип является результатом эволюции узколезвийных колуновидных топоров как более усовершенствованная модификация. Расширение рабочей части и перенос центра тяжести за счет оттянутости ближе к концу лезвия значительно повысил коэффициент полезного действия орудия. В XI—XII вв. ТОпоры этого типа были довольно широко распространены в Восточной Европе (25, с. 38) // (С.42). Пешни твердо занимают положение одного из специальных инструментов в наборе орудий труда муромских мужчин во второй половине VII—начале IX вв. Их появление в это время обусловлено прежде всего вытеснением из обихода универсальных топоров-кельтов и широким применением проушных топоров, которые не могли использоваться как долбящие орудия. С этого времени сочетание в погребениях рубящих топоров и пешни является характерной чертой муромских могильников. Подобное положение встречается у позднего рязанско-окского и мордовского населения IX—XI вв., но реже. Это объясняется некоторой задержкой у этих племен специальных рубящих топоров и традиционным использованием кельтов. Пешня выгодно отличалась от универсальных кельтов совпадением осей втулки и лезвия, что значительно увеличивало силу удара. Кроме того, эти орудия имели более массивное лезвие, в сечении прямоугольное. Вплоть до конца Х—начала XI вв. выработанная ранее форма пешни не претерпевает заметных типологических изменений. Характерной чертой этого типа является круглая втулка. По нашим наблюдениям эволюция орудия шла в направлении изменения пропорций длины втулки и лезвия. У ранних вариантов (вторая половина VIII-IX вв.) лезвие превышает размер втулки в пределах 1—1,5 раза (рис. 14; 2). Более поздним образцам (IX—Х вв.) присуще превышение длины лезвия в два раза. Увеличение массивности лезвия отвечает основному направлению развития этого вида долбящего инструмента. В конце Х—XI вв. муромские племена начинают применять пешни с прямоугольной втулкой (рис. 14; 5). Вероятно, подобная конструкция более оптимальна, так как при неизбежном расшатывании в ходе работы прямоугольная втулка не позволяет рукояти провертываться. В XI-XIV вв. этот тип пешни известен в древнемордовских древностях (35, табл. XXIV—2; 38, табл. 73—2; 39, табл. 11—2; 40, табл. III—5).

Находки двушипных наконечников копий в муромских погребениях уже рассматривались нами при обзоре вооружения. Двушипные копья, как указывалось, считают главным образом орудием охотника. В конце Х—XI вв. при охоте и рыболовстве муромские племена стали использовать двурогие остроги с шипами на концах лезвий. Такие орудия употребляли также мордовское и рязанско-окское население. Из хорошо датированных аналогий можно назвать острогу из погребения XI в. Шокшинского могильника (Раскопки В. Н. Шитова 1986 года). Ножи являются частой находкой в мужских, женских и детских захоронениях. Они очень однотипны: лезвие с прямой // (С.43) спинкой, треугольное в сечении, иногда с уступом у черешка (рис. 15; 2). Характерными для муромы можно считать ножны особого типа, распространенные в мужских и женских погребениях IX—Х вв. Основу ножен составляет кожаный, реже деревянный чехол, обжатый поперечными широкими бронзовыми или железными обоймами, склепанные продольной пластиной (рис. 8; 29). Обычна прямоугольная форма, хотя встречаются и расширенные книзу трапециевидные ножны. Такие изделия появляются у муромы, вероятно, еще в VIII в. В Чулковском могильнике футляр для ножа обнаружен в погребении с поздним геральдическим поясом. Из моды они выходят во второй половине Х в., совпадая с исчезновением других этнографических черт в костюме муромы. Кресала и кремни характерны только для мужских погребений. По этому признаку муромские могильники сближаются с поздними рязанско-окскими памятниками. В мордовских захоронениях наборы для высекания огня встречаются и в женских погребениях. Эти бытовые предметы у муромы отличаются большим разнообразием, причем некоторые формы являются специфическими для нижнеокского населения. Желобчатые кресала среди них выглядят одними из ранних (рис. 15; 1). Массовые находки этого типа известны в финно-угорских памятниках еще в VI—VII вв. В муромских погребениях IX в. они уже являются несколько архаичными. Характерным муромским типом можно назвать овальные кресала с несомкнутыми прямо обрубленными концами. В VIII—IX вв. бытуют овальные кресала с округлым сечением по всей длине подножки (рис. 15; 4). Такие изделия известны в погребениях последней стадии (конец VII—первая половина VIII вв.) Безводнинского могильника (3, с. 98, рис. 49—14, 15, 16). В IX—X вв. им на смену приходят овальные кресала с расплющенной подножкой. Этот вариант с расширенной площадкой был более удобным и эффективным при высекании искры (рис. 15; 5). С конца VIII—начала IX вв. муромские племена стали употреблять также широко распространенные в финно-угорской среде кресала с дужкой, согнутой под прямым углом, и расплющенной подножкой (рис. 15; 7). Во второй половине Х—начале XI вв. традиционные формы уступают первенство калачевидным кресалам (рис. 15; 13). По прекрасно датированным аналогиям этот тип бытует с Х в. по третью четверть XII в. (41, с. 163, рис. 4). В муромских памятниках калачевидные кресала нужно считать привнесенными с территории Руси. Трубочки с пазом, часто называемые в археологической литературе «фитильными», являются жесткой основой-замком су- // (С.44) мочек для ношения кресал и кремней. Все они имеют для подвешивания к поясу крючок. Железные стержни относятся к принадлежностям мужского набора. Они всегда находятся в области пояса обычно рядом с кресалами и кремнями. Штыри приострены с одной стороны и имеют полусферическую шляпку с другой (рис. 15; 3). Назначение этих предметов неясно. Отметим, что стержни происходят из комплексов воинских погребений. Основные находки относятся к VIII—IX вв., в погребениях Х в. они встречаются значительно реже. Аналогичные изделия известны и в материалах VI—VII вв. Безводнинского могильника (3, с. 73, с. 94—95). Костяные гребни обычно находят в области головы погребенных женщин. Их форма довольно устойчива. Рукоятка гребней выполнена в виде двух разносмотрящих конских голов, опущенных на основание пластины. В центре рукоятки - отверстие для подвешивания. Эти изделия обнаружены в комплексах IX—Х вв. (42, с. 59—60), хотя время их бытования, возможно, было шире — и в VIII в. Это невозможно уточнить из-за плохой сохранности этих предметов, выявленных лишь в погребениях с обильными бронзовыми головными украшениями. Некоторые исследователи считают, что роговые односторонние гребни с изображениями конских голов - характерное этническое украшение финно-угорского населения Среднего Поволжья (42, с. 60). Пряслица, обнаруженные в женских погребениях, изготовлялись из глины или иногда вырезались из кости. Наиболее популярные формы — биусеченно-конические и линзовидные - были очень широко известны в финно-угорских древностях 1 тыс. н. э. в Среднем Поволжье. В конце Х—XI вв. в употребление входят пряслица из розового шифера (рис. 15; 14). Такие изделия были привозными из Среднего Поднепровья или попадали сюда в результате непосредственного контакта в период славянской колонизации муромских земель. По наблюдениям исследователей время наибольшего распространения шиферных пряслиц приходится на XI—первую половину XII вв. После этого их употребление резко сокращается и к концу XIII в. они практически исчезают (41, с. 174, рис. 9; 43, с. 46). Литейные принадлежности, выявленные в женских погребениях, представлены льячками и литейными формами. Льячки у муромских литейщиц имеют овальную форму ковшика и, как правило, левосторонний выраженный слив (рис. 15; II). Такие льячки, по замечанию Л. А. Голубевой, характерны для муромских и отчасти мерянских племен, несколько иные формы присущи древним мордве и марийцам (44, с. 86) // (С.45). Глиняные, реже каменные формочки предназначались исключительно для отливки оловянного бисера или мелких украшений. Литейные принадлежности помещались в области головы или ног умерших. Наиболее часты их находки в погребениях IX—первой половины XI вв. Л. А. Голубева отмечает, что Х в. является вершиной в развитии женского ремесленного литья у волжских финно-угров (44, с. 85). Среди других литейных принадлежностей можно упомянуть высокие узкие тигли с конусовидным дном из материалов Тумовского селища (рис. 15; 12) (45, рис. 77—13). Из орудий труда в женских погребениях следует отметить также находки железных четырехгранных шил (рис. 15; 10). Интересно, что в захоронениях нередко шилья были положены рядом с литейными принадлежностями.

При решении основных проблем средневековой истории финских племен Среднего Поволжья в последние годы исследователи все больше обращают внимание на такой массовый и информативный материал как посуда. Ряд фундаментальных работ по славянской (46) и болгарской (47) керамике выявили значимость этого материала как источника объективной и самой разнообразной информации для исторической интерпретации сложных процессов. Глиняная посуда является наиболее частой находкой в мужских и женских захоронениях из погребальных памятников муромы настоящего времени. Однако отсутствие какой-либо систематизации и хронологии форм муромской керамики несомненно сказывается на уровне изученности этой самобытной культуры в целом. Статистическая обработка около 200 целых форм керамики по основным признакам (техника изготовления, пропорциональность, форма профиля), предпринятая нами в системе всей финно-угорской керамики Правобережья Волги, позволила наметить основные тенденции развития муромской посуды начиная с самых ранних стадий функционирования памятников этих племен. Ранний период VII—начало VIII вв. характеризуется бытованием двух устойчивых разновидностей керамики. Горшки представлены сосудами средних пропорций с усеченно-яйцевидным туловом и выпуклым выраженным плечиком, резко переходящим в высокое раструбообразное горло (рис. 16; 1). Посуда этого типа вылеплена очень тщательно. Поверхность некоторых покрыта прекрасным черным лощением. Обжиг хорошего качества, равномерный. В тесте зафиксированы мелкие при- // (С.46) меси шамота и дресвы. В количественном отношении она составляет около 37% среди ранних форм керамики. Ко второй разновидности относятся мисковидные сосуды самых различных пропорций: высоких, средних, низких. Причем они встречаются приблизительно в равных количествах. По форме ранние миски очень устойчивы. Это сосуды с резко профилированным вверху туловом усеченно-сферической формы с вогнутым через грань выраженным плечиком, плавно переходящим в раструбообразное горло (рис. 16; 2). Большинство мисок изготовлены тщательно. Внешняя поверхность более половины мисок с черным лощением или подлощением, другие сосуды прекрасно заглажены. Тесто керамики насыщено примесями мелкой дресвы. Нужно отметить, что посуда раннего периода муромских могильников значительно отличается от синхронных керамических комплексов из южномордовских и рязанско-окских памятников. На Средней Оке и в нижнем Примокшанье в это время господствуют горшковидные формы грубой лепной керамики, а среди посуды южномордовских племен миски также не являются ведущей формой керамики. Исключение составляет лишь более ранняя коллекция из Тезикова (вторая половина IV-первая половина V вв.), где хорошо представлена серия мисок, в том числе и подлощенные экземпляры. Но там они имеют более плавную профилировку. Широкое распространение мисковидных сосудов начиная с IV в. вплоть до первой половины VIII вв. приходится на территорию Горьковского Правобережья Волги. В Абрамовском могильнике они составляют 66,7% от общего числа посуды (48, с. 47), в Безводнинском—65,6%. Причем не составляют исключение чернолощенные и подлощенные миски. Однако, как и в Тезикове здесь отсутствуют столь характерные для муромы ребристые формы. Несмотря на эти различия, характеризующие, вероятно, локальные варианты, вряд ли вызывает сомнение их единая генетическая основа. Распространение чернолощеных ребристых мисок муромского варианта охватывало также и территорию расселения дьяковских племен. В целом, там лощеная керамика составляет около 3% всей керамики поселений. Ее находки на дьяковских городищах относятся к верхним горизонтам и обычно датируются IV—VI вв., хотя не исключают более позднее время - VII в. (49, с. 71). Причем ранние формы отличаются плавной профилировкой тулова, острореберные сосуды появляются и бытуют позднее, т. е. в V—VI вв. Интересно также, что из позднедьяковской керамики известны грубые лепные // (С.47) сосуды (49, рис. 1—-22), повторяющие формы чернолощенных горшков из ранних муромских погребений. Поэтому утверждение некоторых исследователей о появлении лощеной керамики на дьяковских памятниках в связи с проникновением отдельных групп населения с Верхней Оки кажется нам несколько преждевременным (49, с. 71). В VIII—первой половине IX вв. состав керамического комплекса муромских племен претерпевает значительные изменения. В это время при обработке сосудов используется только подлощение, из бытования выходят горшковидные сосуды. Ребристые формы мисок продолжают встречаться и в более поздних погребениях, но очень редко. Их поверхность хорошо заглаживалась, хотя рецепт формовочных масс не изменился. В пропорциональности сосудов намечается увеличение высоты тулова за счет уменьшения размеров венчика (рис. 16; 3). Ведущее место занимают миски преимущественно средних и низких пропорций хорошо профилированных плавных форм. Их тулово усеченно-яйцевидной формы с выпуклым округлым плечиком, плавно переходящим в блоковидное горло (рис. 16; 4). Сосуды этой разновидности—с тщательно заглаженной, нередко подлощенной поверхностью серо-коричневого, черного цвета. Обжиг посуды часто неравномерный. При их изготовлении употребляли тесто с добавлениями шамота и дресвы. По основным признакам эта керамика чрезвычайно близка небольшой серии сосудов из погребений VII—первой половины VIII вв. Безводнинского могильника (3, рис. 54—2, 3; 55—1) и несомненно имеет типологическое и генетическое сходство. К этому периоду относятся и первые находки бокаловидных сосудов усеченно-сферической формы, которые в дальнейшем представляют обычную находку в муромских захоронениях вплоть до второй половины XI в. В IX—первой половины Х вв. основную массу керамики продолжают составлять сосуды хорошо профилированных плавных форм. Но по сравнению с ранними экземплярами чаще встречаются сосуды высоких пропорций. Хотя и миски более низких пропорций не являются исключением. Рецепт формовочной массы и техника обработки остается неизменной. В захоронениях этого периода расширяется ассортимент лепной посуды. В быт входит горшковидная посуда двух разновидностей. К первому типу относится керамика средних пропорций с туловом усеченно-яйцевидной формы со слабо выпуклым плечиком, плавно переходящим в блоковидное горло (рис. 16; 7). Однако редко этот перегиб отчеркнут. Большинство таких горшков вылеплены довольно небрежно. Они имеют бугристую поверхность со следами зачистки. Керамика светло- // (С.48) коричневого, черного цвета. Обжиг среднего качества, как правило, неравномерный. Единичные сосуды вылеплены более тщательно и имеют подлощенную поверхность. При изготовлении в равной степени использовали тесто с мелкими шамотными добавлениями и примесями дресвы. Очень редко сосуды этого типа орнаментировались по краю горла оттисками палочки или пальцевыми защипами. Следует отметить, что даже такая орнаментация нехарактерна для муромской керамики. Горшки второго типа по форме профиля повторяют очертания широко распространенных мисковидных сосудов. Это посуда средних пропорций с туловом усеченно-яйцевидной формы с выпуклым округлым плечиком, плавно переходящим в блоковидное горло (рис. 16; 16). Поверхность сосудов ровная, хорошо заглажена, светло-коричневого, серого, черного цвета. 06жиг среднего качества неравномерный. Тесто насыщено примесями мелкого шамота и дресвы. Несомненно, развитие горшков второго типа произошло в силу поступательного развития ведущей формы мисковидной посуды этого периода. Сосуды же первого типа являются обычной находкой на всей территории расселения правобережных финнов в третьей четверти 1 тыс. н. э. В одном из муромских захоронений этого периода была обнаружена лепная кружка высоких пропорций с ручкой. Ее тулово усеченно-яйцевидной формы со слабо выпуклым плечиком плавно переходящим в блоковидное горло (рис. 16; 9). Кружка вылеплена очень тщательно. Поверхность черного цвета, хорошо заглажена. Обжиг среднего качества, равномерный. В тесте - добавления мелкого шамота и дресвы. Среди финно-угорской керамики близких прототипов подобной посуде мы не знаем. Возможно, этот сосуд является грубым подражанием высококачественным гончарным образцам кружек болгарского типа. Наряду с усеченно-коническими бокалами, в погребениях второй половины IX—первой половины Х вв. появляются и бокалы и усеченно-сферической формы (рис. 16; 12). Известны также и экземпляры небольших чашечек подобной разновидности (рис. 16; 13). Следует отметить, что среди керамики второй половины VIII—первой половины Х вв. выделяется группа сосудов с усеченно-биконическим острореберным туловом, резко переходящим в невысокое блоковидное горло (рис. 16; 10-11). Среди них встречаются отдельные горшковидные и мисковидные образцы самых различных пропорций. Они не образуют сколько-нибудь четкой хронологической и типологической линии и являются нехарактерными для муромы. Происхождение этой керамики не вызывает сомнения и находит непосредственные кор- // (С.49) ни прежде всего в древнемордовской среде. Особенно широко она употреблялась на Средней Цне в третьей четверти 1—начале II тыс. н. э. Во второй половине Х—XI вв. принципиально меняется характер керамического материала из муромских могильников. Ведущую позицию занимает посуда с усеченно-яйцевидным туловом с выпуклым округлым плечиком, резко переходящим в блоковидное горло (рис. 16; 17). Сосуды изготовлены очень тщательно. Их поверхность прекрасно заглажена и часто залощена, черного или серо-коричневого тона. Обжиг хороший, равномерный. В качестве примесей большинства сосудов использован мелкий шамот и песок, значительно реже—мелкая дресва. Довольно часто посуда имеет кольцевой поддон. Эта керамика представлена горшковидными и мисковидными сосудами преимущественно средних и высоких пропорций. Миски приземистых форм крайне редки. В круг этой керамики следует также включить и отдельные чернолощеные горшки средних пропорций на кольцевом поддоне, но с более плавной, спокойной профилировкой тулова (рис. 16; 18). Развитие этой керамики на основе местных, муромских традиций бесспорно. Она определяет характер керамического комплекса на Нижней Оке в самом конце I—начале II тыс. н. э. Несмотря на отдельные аналогии на сопредельных территориях, например на Тимеревском поселении (50, рис. 50—3), наборы подобной посуды из памятников синхронных культур нам неизвестны. Специфичными для рассматриваемого времени являются горшки высоких пропорций с туловом усеченно-яйцевидной формы со слабо выпуклым плечиком, плавно переходит в блоковидное горло (рис. 16; 15). Поверхность обычно бугристая, зачищена и небрежно заглажена, светло-коричневого, серого цвета. Обжиг неравномерный, среднего качества. В тесте присутствуют шамотные примеси, очень редко—дресва. Кроме этих двух разновидностей керамики в муромских захоронениях второй половины X-XI вв. продолжают также встречаться и формы, характерные для более раннего времени. Но они весьма немногочисленны и постепенно выходят из употребления. Металлическая посуда. Из нескольких богатых захоронений Х—XI вв. происходят полированные штампованные серебряные или бронзовые чаши. В погребении 7 Максимовского могильника находка сопровождалась имитацией саманидского дирхема (51, с. 70). Большой интерес вызывает серебряная чаша усеченно-сферической формы из погребения 72 Малышевского могильника, обнаруженная в комплексе с саманидским дирхемом Наср ибн Ахмеда, чеканенным в аш-Шаше в начале Х в. Сосуд // (С.50) украшен сложной композицией выполненной симметрично расположенным циркульным орнаментом (рис. 17). По основным признакам (форма, построение и элементы орнамента) малышевская чаша очень близка изделию из погребения 50 Дубровского могильника (20, рис. 25). Деревянная посуда сохранилась крайне плохо. В некоторых захоронениях расчищались остатки чаш с окантованными бронзовыми или железными пластинами краями.

Находки монет на археологических памятниках всегда привлекают самое пристальное внимание археологов как надежных хронологических реперов. Куфические дирхемы и западноевропейские денарии известны также и в погребальных комплексах муромских могильников и поэтому вызывают особенный интерес. Среди опубликованных находок - монеты из Максимовского и Молотицкого могильников, наиболее полно приведенные в каталоге Т. В. Равдиной (52, с. 82—83, 86). Мы предлагаем читателю сводку монет из раскопок Малышевского могильника, не введенных еще в научный оборот.

1. Куфические дирхемы (серебро) Монеты Саманидов 1. Исмаил ибн Ахмед, аш-Шаш, 287 г.х. (900 г.). Вес: 3,70 г. Погребение 86. ИОКМ, № 26422. 2. Исмаил ибн Ахмед, аш-Шаш, 291 г.х. (903—904 гг.). Вес: 2,95 г. Погребение 143. ИОКМ, № 26439. 3. Ахмед ибн Исмаил, Самарканд, 298 г.х. (910— 911 гг.). Вес: 2,55 г. Погребение ?. ИОКМ, №26428. 4. Наср ибн Ахмед, Самарканд, 301 г.х. (913—914 гг.). Вес: 3,20 г. Погребение 50. ИОКМ, № 26447. 5. Наср ибн Ахмед, Самарканд, 308 г.х. (920—921 гг.). Вес: ?. Погребение 15. ИОКМ. 6. Наср ибн Ахмед, город ?, 309 г.х. (921—922 гг.). Вес: 2,90 г. Погребение 110. ИОКМ, № 26438. 7. Наср ибн Ахмед, Балх, 312 г.х. (924—925 гг.). Вес: 2,90 г. Погребение 115. ИОКМ, № 26433. 8. Наср ибн Ахмед, Ферван, 315 г.х. (927—928 гг.). Вес: 3,50 г. Погребение 115. ИОКМ, № 26434. 9. Наср ибн Ахмед, аш-Шаш, 319 г.х. (931—932 гг.). Вес: 2,50 г. Погребение ?. ИОКМ, № 26427. 10. Наср ибн Ахмед, Самарканд, 323 г.х. (935 г.). Вес: 3,30 г. Погребение 50. ИОКМ, № 26446 // (С.51). 11. Наср ибн Ахмед, Самарканд, 326 г.х. (937—938 гг.). 1 экз.: вес: 3,00 г. Погребение 115. ИОКМ, № 26435. 2 экз.: вес: 3,00 г. Погребение 86. ИОКМ, № 26423. 12. Наср ибн Ахмед, аш-Шаш, 330 г.х. (941—942 гг.). Вес: 4,15 г. Погребение 115. ИОКМ, № 26432. 13. Наср ибн Ахмед, Самарканд, 331 г.х. (942—943 гг.). Вес: 2,05 г. Погребение ?. ИОКМ, № 26429. 14. Наср ибн Ахмед, аш-Шаш, год ?, 301—331 г.х. (914—943 гг.). Вес: 2,10 г. Погребение 72. ИОКМ, № 26420. 15. Нух ибн Наср, Бухара, 340 г.х. (951—952 гг.). Вес: ?. Погребение 15. ИОКМ. 16. Мансур ибн Нух, Бухара, 358 г.х. (968—969 гг.). Вес: 2,80 г. Погребение 50. ИОКМ, № 26444. 17. Мансур ибн Нух, аш-Шаш, 359 г.х. (969—970 гг.). Вес: 2,90 г. Погребение 50. ИОКМ, № 26445. 18. Мансур ибн Нух, Бухара, 362 г.х. (972—973 гг.). Вес: 3,00 г. Погребение 50. ИОКМ, № 26448. 19. Мансур ибн Нух, аш-Шаш, 364 г.х. (974—975 гг.). Вес: ?. Погребение 213. ИОКМ. 20. Мансур ибн Нух, аш-Шаш, 365 г.х. (975—976 гг.). Вес: 3,00 г. Погребение 100. ИОКМ, № 26419. 21. Мансур ибн Нух, город ?, год ?, 350—366 г.х. (961—976 г.Вес: 1,88 г. Погребение 106. ИОКМ, № 26431. 22. Нух ибн Мансур, аш-Шаш, 378 г.х. (988—989 гг.). Вес: 11,70 г. Погребение 15. ИОКМ, № 26440.

Монеты Бувейхидов 23. Рукн ад-Дуния Абу-Али Бувейх и Адуд ад-Дауля Абу Шуджа, Арраджан, 360 г.х. (970—971 гг.). Вес: 3,50 г. Погребение 15. ИОКМ, № 26442. 24. Адуд ад-Дауля Шуджа, город ?, 369 г.х. (979—980 гг.). Вес: 2,80 г. Погребение 15. ИОКМ, № 26441.

Монеты Волжской Болгарии 25. Микаил ибн Джафар, легенда—подражание: Самарканд, 306 г.х. (918—919 гг.). Вес: 2,70 г. Погребение 115. ИОКМ, № 26437. 26. Мумин ибн Хасан, (Болгар), 360—370 г.х. (970— 980 гг.), брактеат. Вес: 0,80 г. Погребение 15. ИОКМ, № 26443. II.

Подражания куфическим монетам (серебро) 27.

Подражание саманидскому дирхему Насра ибн Ахмеда, Андебара, 303 г.х. (915—916 гг.). Вес: 2,90 г. Погребение 115. ИОКМ, № 26436 // (С.52). 28. Подражание саманидскому дирхему Насра ибн Ахмеда, аш-Шаш, год ?. Вес: 1,28 г. Погребение 100. ИОКМ, № 26418. 29. Подражание саманидскому дирхему Насра ибн Ахмеда, Самарканд, год ?. Вес: 3,00 г. Погребение ?. ИОКМ,- № 26421. 30. Подражание саманидскому дирхему Насра ибн Ахмеда, Андебара, год ?. Вес: 2,12 г. Погребение 109. ИОКМ, № 26430. 31. Подражание саманидскому дирхему Насра ибн Ахмеда, город ?, год ?. Вес: 2,00 г. Погребение 80. ИОКМ, № 26424. 32. Подражание саманидскому дирхему Насра ибн Ахмеда, город ?, год ?. Вес: 1,90 г. Погребение 80. ИОКМ, № 26425. 33. Подражание саманидскому дирхему Насра ибн Ахмеда, город ?, год ?. Вес: 1,50 г. Погребение 80.-ИОКМ, № 26426.

Как мы видим, большинство монет из погребений Малышевского могильника составляют дирхемы Саманидов, чеканенные в Средней Азии. Незначительная часть представлена монетами Бувейхидов, чеканенных в Иране, и монеты эмиров Волжской Болгарии. Последние заслуживают особого внимания. На одной из них, чеканенной по типу саманидских, вместо имени саманидского эмира стояло имя Микаила ибн Джафара. Название монетного двора сохранилось среднеазиатское—Самарканд, 306 г.х. Среди других памятников финского населения Среднего Поволжья аналогичная монета известна из Дубовского (древнемарийского) могильника (53, с. 162). Исследователи единодушно отмечают, подобные типы монет больше всего выпустил именно Микаил ибн Джафар в Болгаре между концом 920-х и концом 950 х годов. (54, с. 159). Брактеат с именем Мумин ибн Хасана, выпускавшего дирхемы в Болгаре в 970—980 годах, также не является исключительным. Односторонние оттиски часто встречаются в Волжской Болгарии и ее окрестностях (55, с. 47). Все подражания куфическим монетам из Малышевского могильника имеют имя саманидского эмира Насра ибн Ахмеда. Нумизматы уже давно заметили, что подражания дирхемам этого эмира в своем большинстве чеканились в Волжской Болгарии (53, с. 164). Интересно, что по содержанию и составу монеты из Малышевского могильника поразительно близки коллекции Дубовского (древнемарийского) могильника. Видимо, путь поступления куфических дирхемов в среду финского населения Среднего Поволжья был, в основном, один — из Волжской Болгарии. Приокские земли во второй половине Х—первой половине XI вв. входили, о чем свидетельствуют и другие источники, в зону активной торговли болгарских купцов // (С.53).

1. Шитов В. Н. Старокадомский могильник // Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1988. Вып. 85. 2. Амброз А. К. Фибулы Юга Европейской части СССР//САИ. 1966. Вып. Д1—30. 3. Краснов Ю. А. Безводнинский могильник (к истории Горьковского Поволжья в эпоху раннего средневековья). М.: Наука, 1980. 4. Архипов Г. А. Марийцы IX—Х вв. К вопросу о происхождении народа. Йошкар-Ола: Марийское кн. изд-во, 1973. 5. Кравченко Т. А. Шатрищенский могильник (по раскопкам 1966—1969 гг.)//Археология рязанской земли. М.: Наука, 1974. 6. Ефименко П. П. Рязанские могильники. Опыт культурно-стратиграфического анализа могильников массового типа // МЭ. 1926. Т. III. 7. Вихляев В. И. Древняя мордва Посурья и Примокшанья. Саранск, 1977. 8. Краснов Ю. А. Женская одежда по материалам Безводнинского могильника // КСИА. 1982. Вып.170. 9. Ковалевская В. Б. Поясные наборы Евразии IV—IX вв. Пряжки // САИ. 1979. Вып. Е1—2. 10. Шитов В. Н. Отчет о работе Шокшинской археологической экспедиции в Мордовской ССР и Рязанской области в 1984 году. // РФ МНИИЯЛИЭ. И—1124. 11. Шитов В. Н. Раскопки Шокшинского могильника // АО—83. М., 1985. 12. Циркин А. В. Шокшинский могильник // СА. 1972. № 1. 13. Алихова А. Е. Из истории мордвы конца 1—начала II тыс. н. э. // Алихова А. Е., Жиганов М. Ф., Степанов П. Д. Из древней и средневековой истории мордовского народа. Саранск: Мордовское кн. изд-во, 1959. 14. Мартьянов В. Н. Декоративный комплекс женского костюма мордвы-мокши VIII—XI веков // Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1976. Вып. 52. 15. Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника и верхового коня на Руси IX—XIII вв. //САИ. 1973. Вып. Е1—36. 16. Степанов П. Д. Андреевский курган. К истории мордовских племен на рубеже нашей эры. Саранск: Мордовское кн. изд-во, 1980. 17. Аксенов В. Н., Гришаков В. В. Тенишевский могильник //Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1988. Вып. 93. 18. Среднецнинская мордва. Материальная культура средне-цнинской мордвы VIII—XI вв. (По материалам раскопок П. П. Иванова за 1927-1928 гг.). Саранск: Мордов. кн. изд-во, 1969. 19. Мартьянов В. Н., Надькин Д. Т. Об этнической принадлежности населения рязанского и муромского Поочья 1 тыс. н. э. // Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1979. Вып. 63. 20. Архипов Г. А. Дубовский могильник // АЭМК. Йошкар-Ола, 1984. Вып. 8. 21. Гришаков В. В. Из истории обработки цветных металлов (по материалам мордовских могильников 1 тыс. н. э.) //Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1987. Вып. 80. 22. Мальм В. А. Подковообразные и кольцевые застежки-фибулы //Русская деревня X—XIII вв. Труды ГИМ. М., 1967. Вып. 43. 23. Генинг В. Ф. Хронология поясной гарнитуры 1 тысячелетия я. э. (по материалам могильников Прикамья)//КСИА, 1979. Вып. 158. 24. Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. 1. Мечи и сабли IX—XIII ВВ. // САИ. 1966. Вып. Е1—36. 25. Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. II. Копья, сулицы, боевые топоры, булавы, кистени IX—XIII ВВ.//САИ. 1966. Вып. Е1—36 // (С.54). 26. Шитов В. Н. Вооружение мордвы во второй половине 1 тысячелетия нашей эры (по материалам Старокадомского и Шокшинского могильников)//Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1975. Вып. 48. 27. Шитов В. Н. Древнемордовские наконечники копий III—начала XI вв. //Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1977. Вып. 54. 28. Мерперт Н. Д. Из истории оружия племен Восточной Европы в раннем средневековье // СА. 1955. № XXIII. 29. Полесских М. Р. Армиевский могильник//Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1979. Вып. 63. 30. Медведев А. Ф. Ручное метательное оружие. Лук и стрелы, самострел YIII-XIY вв.//САИ. 1966. Вып. Е1—36. 31. Абрамова М. П. Сарматская культура II в. до н. э.— I в. н. э. (по материалам Нижнего Поволжья. Сусловский этап)//СА. 1959. № 1. 32. Городцов В. А. Археологические исследования в окрестностях Мурома // Древности. 1914. Т. XXIV. 33. Генинг В. Ф., Халиков А. X. Ранние Болгары на Волге. (Больше-Тарханский могильник). М.: Наука, 1964. 34. Алихова А. Е. Серповский могильник //Алихова А. Е., Жиганов М. Ф., Степанов П. Д. Из древней и средневековой истории мордовского народа. Саранск: Мордов. кн. изд-во, 1959. 35. Иванов П. П. Материалы по истории мордвы VIII—XI вв. Моршанск, 1952. 36. Жиганов М. Ф. К истории мордовских племен в конце 1 тысячелетия н. э. (Могильник у пос. Заря) //СА. 1961. № 4. 37. Краснов Ю. А. Древние и средневековые пахотные орудия Восточной Европы. М.: Наука, 1987. 38. Алихова А. Е. Эрзянский могильник XIV века у с. Гагино // Алихова А. Е., Жиганов М. Ф., Степанов П. Д. Из древностей и средневековой истории мордовского народа. Саранск: Мордов. кн. изд-во, 1959. 39. Мартьянов В. Н. Археологические памятники мордвы конца I—начала II тысячелетия в Горьковской области //Материалы по археологии Мордовии. Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1988. Вып. 85. 40. Беляев Я. В. Погребальный памятник XI—XIV вв. у с. Старое Бадиково (раскопки 1981—1982 гг.)//Материалы по археологии Мордовии. Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1988. Вып. 85. 41. Колчин Б. А. Хронология новгородских древностей //Новгородский сборник. 50 лет раскопок Новгорода. М.: Наука, 1982. 42. Голубева Л. А. Зооморфные украшения финно-угров. // САИ. 1979. Вып. Е1—59. 43. Монгайт А. Л. Работа Рязанской археологической экспедиции в 1966—1970 гг. // Археология Рязанской земли. М.: Наука, 1974. 44. Голубева Л. А. Женщины-литейщицы (к истории женского ремесленного литья у финно-угров)//СА. 1984. № 4. 45. Горюнова Е. И. Этническая история Волго-Окского междуречья // МИА. 1961. №94. 46. Русанова И. П. Славянские древности VI—IX вв. М.: Наука, 1976. 47. Хлебникова Т. А. Неполивная керамика Болгара //Город Болгар. Очерки ремесленной деятельности. М.: Наука, 1988. 48. Гришаков В. В. Керамика Абрамовского могильника //Труды МНИИЯЛИЭ. Саранск, 1988. Вып, 93. 49. Розенфельдт Н. Г. Керамика Троицкого городища //Древнее поселение в Подмосковье. М.: Наука, 1971. 50. Седых В. Н. Керамика Тимеревского поселения //И. В. Дубов. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья. Л., 1982. 51. Древности мордовского народа. Саранск, 1941 // (С.55). 52. Равдина Т. В. 53. Федоров-Давыдов Г. А. Монеты Дубовского могильника //АЭМК. Йошкар-Ола, 1984. Вып. 8. 54. Федоров-Давыдов Г. А. Денежное дело и денежное обращение Болгара // Город Болгар. Очерки истории и культуры. М.: Наука, 1987. 55. Фасмер Р. Р. О монетах волжских болгар Х века. //ИОАИЭ. Казань, 1926. Т. ХХХШ. Вып. 1.

С V в. н.э. на территории Нижнего Поочья и прилегающих районов появляются археологические памятники со своеобразной материальной культурой и погребальным обрядом, которые исследователи идентифицируют с летописной муромой (1, с. 81). На какой же базе складывается мурома и ее культура? Судя по всему, после распада в 1 в. н.э. единой городецкой общности (2, с. 79) на территории Нижнего Поочья сохраняется какая-то часть памятников городецкого типа, которые слабо датированы, ввиду их недостаточной изученности. Возможно, что население их оставившее просуществовало здесь вплоть до V в. н. э. Культурно-этнические изменения начинаются именно в V в. Связаны они с общими процессами происходящими в Восточной Европе во время и вслед за Великим переселением народов. Натиск гуннов и авар приводит к переселениям славян на север и восток, что привело в движение и балтские племена. Для нашего вопроса особенно важна судьба мощинской культуры, соотносимой с летописной голядью. Районом расселения мощинских племен в IV—V вв. была Верхняя Ока. Но после V в. их памятники прекращают здесь свое существование. Видимо, часть этого населения была ассимилирована пришлыми славянскими племенами, но часть его начинает движение вниз по реке Оке, вовлекая в него и финские племена. На средней Оке складывается финно-балтский субстрат. Причем местное финское население начинает практически сразу же играть в нем главную роль. Это связано с тем, что в этом районе к V в. уже существовало достаточно многочисленное финское население с развитыми хозяйством и культурой. Поэтому не следует преувеличивать роль пришлого балтского населения, как это делает В. В. Седов (3, с. 96). Быстрая ассимиляция балтов была связана скорее всего с тем, что контакты между финнами и балтами в этом // (С.56) регионе имели давнюю и прочную традицию. Сказывалась также близость хозяйственно-культурного типа и возможные заимствования в языке у этих народов. Некоторые элементы культуры и языка верхнеокских балтов прочно входят в материальную, духовную культуру и язык складывающихся финских народностей. К ним относятся изделия с эмалью, чернолощеная керамика, может быть, захоронения коней, некоторые типы трупосожжений (2, с. 85) и трупоположения с восточной ориентировкой, а также некоторые слова балтского происхождения, до настоящего времени сохранившиеся в языках поволжских финнов (4, с. 83—84). Волна переселения среднеокских финнов дошла на северо-востоке до Волги и далее до устья Ветлуги. Причем, северо-восточные памятники Кочкинский, Желтухинский, Безводнинский, Младший Ахмыловский и, возможно, Холуйский, датируемые V-VIII вв. н. э. составляют отдельную группу памятников и, наверное, к собственно - муроме не относятся, хотя имеют общее с ней происхождение. Эту группу памятников можно связать с ранними марийцами (2, с. 85—86). Оставившее ее население, рано оторвалось от основной группы средне- и нижне-окского населения. В V—VIII вв. происходит его культурное обособление, включение в него позднегородецкого и части мерянского населения. С середины VII в. в бассейне реки Оки между устьями р. Цны и Клязьмы четко локализуется группа археологических памятников, которые с полным основанием мы можем назвать собственно муромскими. Материальная и духовная культура муромских племен, начиная с самого раннего этапа их развития, выделяется на фоне соседнего поволжско-финского населения. Своеобразные черты имеются в погребальном обряде: большие размеры обычных подпрямоугольных могильных ям, зачастую наличие как в мужских, так и в женских погребениях двух и более глиняных сосудов, захоронение на площади могильников животных и погребальные ямы округлой или подквадратной формы. Хотя большая часть элементов погребального обряда все-таки имеет сходство с обрядом соседних поволжско-финских народов (мордвы, мари, мери), что свидетельствует об общности их происхождения и постоянных этнокультурных контактов между ними. Женский костюм муромы также самобытен и включает отличные от соседей своеобразные налобные венчики, головные жгуты, височные кольца «муромского» типа, оригинальные ажурные украшения одежды и обуви (нагрудные бляхи, при- // (С.57) вески-коромысла, шумящие подвески и т. д.), набедренные ленты. Глиняная посуда очень специфична в формах, декоре и составе формовочных масс. Ее характерная черта—прекрасно обработанная, часто залощенная поверхность, наличие кольцевых поддонов на поздних образцах. Некоторые исследователи отождествляли мурому с мордвой-эрзей (5). Но работы последних лет подтверждают выделение самостоятельных муромской культуры и муромского этноса в период раннего средневековья (6.). Видимо, и язык муромы имел своеобразие в среде поволжско-финских языков, что подтверждается топонимическими данными (7, с. 102). Необходимо отметить, что на всем протяжении развития муромской культуры в VII—-XI вв. не происходит коренных изменений в ее структуре. Скорее всего это можно объяснить высоким уровнем состояния экономики муромского общества, связанным с выгодным природно-географическим расположением муромских земель (плодородные почвы поймы Оки, важный торговый путь). Это приводит к тому, что мурома практически не испытывала экономического и культурного влияния со стороны близких и дальних соседей. Более того, она сама являлась законодателем мод в Поволжско-финском мире. В культурном отношении мурома наследует роль, которую играл в предшествующий период рязанско-окский очаг культуры поволжских финнов.

1. Голубева Л. А Мурома // Археология СССР. Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М.: Наука, 1987. 2. Зеленеев Ю. А. Грунтовые могильники волжских финнов и некоторые проблемы этнической истории //Этногенез и этническая история марийцев. Йошкар-Ола, 1988. 3. Седов В. В. Племена культуры рязанско-окских могильников // Археология СССР. Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М.: Наука, 1987. 4. Халиков А. X. Балто-марийские контакты по данным языка и археологии //Этнические и социальные процессы у финно-угров Поволжья. Йошкар-Ола, 1987. 5. Степанов П. Д. Древняя история мордвы-эрзи. //Труды МНИИЯЛИЭ. Вып. 39. Саранск, 1970. 6. Гришаков В. В. К истории населения правобережья Нижней Оки в конце 1 тысячелетия нашей эры. //Труды МНИИЯЛИЭ. Вып. 85. Саранск, 1988. 7. Попов А. И. Названия народов СССР. М.: Наука, 1973 // (С.58).

Рис.1.
Рис.2.
Рис.3.
Рис.4.
Рис.5.
Рис.6.
Рис.7.
Рис.8.
Рис.9.
Рис.10.
Рис.11.
Рис.12.
Рис.13.
Рис.14.
Рис.15.
Рис.16.
Рис.17.