О существовании народа меря, жившего до прихода славян в центральной области будущей Северо-Восточной Руси, известно лишь из упоминания Иордана ("О происхождении и деяниях готов", VI в.) и отрывочных сведений в русской летописи, где при описании событий начальной русской истории меря названа в числе иноязычных данников Руси и "первых насельников" русского города Ростова. Последнее сообщение о мере датировано в летописи 907 г. Несмотря на столь скудные известия, проблематика мери, как и других неславянских народов, вошедших в состав Древнерусского государства, нашла отражение в многочисленных научных исследованиях. Охваченный ими круг источников помимо письменных свидетельств включает данные языкознания, топонимики, антропологии, этнографии. При этом основной источниковой базой остается постоянно растущий фонд археологических данных. Четырехсотлетняя история мери (YI - Х вв.) явилась по сути предысторией Северо-Восточной Руси, одной из исконных областей русского народа, ставшей впоследствии центром единого русского государства. Потомки ассимилированной славянами мери влились в состав древнерусской народности. Мерянские традиции были ощутимы в материальной культуре и погребальной обрядности жителей Ростово-Суздальской Руси, наследие мери сказалось и в физическим облике древнерусского населения. До наших дней дошли переданные из поколения в поколение дорусские названия рек, озер, селений и урочищ, сохранились некоторые лексические и фонетические особенности народных говоров. Стертые временем следы финно-угорских традиций обнаруживаются в фольклоре и традиционной культуре жителей современных Ярославской, Владимирской, Ивановской и Костромской областей. В этой связи изучение мери является, в сущности, исследованием одной из частных проблем этногенеза русского народа. Вместе с тем вопросы происхождения и расселения мери, ее отношений с соседями важны для восстановления многих неясных страниц истории финно-угорских народов Восточной Европы в 1 тыс. н.э. В обобщающих трудах историков меря рассматривается в числе прочих финно-угорских племен, входивших в состав Древней Руси. В разделах, посвященных политической истории IХ-Х вв., авторы, как правило, ограничиваются констатацией известных фактов, сообщаемых летописью: расселение мери на озерах Ростовском (Неро) и Клещине (Плещееве), участие вместе со словенами новгородскими, кривичами и весьюв изгнании варягов и последующие известия о городе Ростове, данях Олега, об участии мери в походах Олега. Поскольку летописные упоминания содержатся в обширной недатированной части ПВЛ и пространных статьях 859, 862, 882 и 907 гг. [ПВЛ, ч.1 1950. С. 13, 18, 24], то все известные данные о мере анализируются в общем контексте этих статей. Основные выводы однозначны во всех исследованиях: меря являлась союзником северных славянских племен, а затем как один из народов-данников вошла в состав Древнерусского государства [Соловьев С.М., 1988. С. 58, 68; Юшков С.В., // (С.5) 1939. С. 26-29; Насонов А.Н., 1951. С. 173-175; Куза А.В., 1975. С. 146, 147; Рыбаков Б.А„ 1982. С. 299; Кучкин В.А., 1984. С. 57; Лебедев Г.С., 1985. С. 189-199 и др.]. В.Т. Пашуто, отмечая сложность этносоциальных процессов, проходивших в Древнерусском государстве, подчеркивал, что "структура и эволюция земель неславянских народов остается недостаточно изученной" [Пашуто В.Т., 1965. С. 85]. Это замечание полностью применимо к мере, история которой постепенно восстанавливается благодаря привлечению иных видов источников. Изучение мери началось с выяснения ее этнической принадлежности. Первые поиски в этом направлении были сделаны с позиций языкознания. Во второй половине XIX в. дискутировался вопрос о языке исчезнувшего племени и его родстве с известными финно-угорскими народами. Основой для построения гипотез служили в основном данные топонимики Верхнего Поволжья, географическим названиям которого находили параллели на соседних территориях. Были высказаны две точки зрения. Согласно первой, меря была близка, если не идентична, черемисам (мари) [Износков И.А., 1891. С. 223-225; Семенов Т.С„ 1891. С. 228-231; Кузнецов С.К., 1910. С. 49] и относилась к группе финноязычных народов Поволжья. По второй версии, меря родственна угорским народам Приуралья [Европеус Д., 1868; Шестаков П.Д., 1873]. В дальнейшем, с расширением круга археологических источников, самостоятельные топонимические изыскания в значительной степени потеряли свою актуальность для решения вопросов этногенеза мери. Однако некоторые наблюдения авторов прежних работ использовались в современных археологических исследованиях. В 1871 г. появился первый печатный труд, посвященный археологии мери [Уваров А.С., 1871]. В его основу были положены материалы раскопок А.С. Уварова и П.С. Савельева в 1851-1854 гг., когда на территории Владимирской и Ярославской губерний, преимущественно в окрестностях старейших русских городов Ростова, Суздаля и Переславля, было раскопано свыше 7000 курганов Х-ХIII вв. и исследовано два древних поселения: Александрова гора под Переславлем и Сарское городище близ Ростова. Издание сопровождалось картами, чертежами, описями и таблицами находок. Большая часть текста была посвящена анализу полученных коллекций и содержала сведения о погребальной обрядности курганных захоронений. В историческом очерке были использованы сведения письменных источников и местных легенд, а для выяснения территории расселения мери А.С. Уваров привлек топонимические данные, указав географические названия с основой "мер". "Меряне..." А.С. Уварова были первым опытом комплексного подхода к изучению разнородных источников для решения конкретной исторической проблемы и еще долго оставались единственным обобщающим исследованием в области отечественной средневековой археологии. С течением времени стало ясно, что основная посылка автора ошибочна - изученные курганы были не мерянские, а древнерусские; что методика раскопок и полевая фиксация были несовершенны, в результате чего для археологии во многом обесцененными оказались интереснейшие материалы; что опыт сплошного картографирования топонимов с основой "мер" не выдерживает критики - многие названия типа известных "Мериново" и "Мерзляково" никакого отношения к мере не имеют. Но чтобы выявить эти ошибки, понадобилось три десятилетия развития археологии, а для 70 - 80-х гг. // (С.6) XIX в. работа А.С. Уварова оставалась во многом образцом для подражания. Появились статьи, посвященные изучению отдельных географических районов, с привлечением археологических и топонимических материалов [Кельсиев А.И., 1878; Самарянов В.А., 1878. С. 48-53; Титов А.А., 1885. С. 3, 353-359], выводы А.С. Уварова были использованы в трудах по исторической географии Руси [Барсов Н.П., 1885. С. 51-55]. В 1872 г. вышла книга Д.А. Корсакова "Меря и Ростовское княжество". В ней рассмотрены все доступные автору исторические и археологическое источники (последние, правда, без учета вышедшего накануне труда А.С. Уварова). Д.А. Корсаков подчеркивал идею о родстве мери, черемисов (мари) и мордвы [Корсаков Д.А., 1872. С. 43-44] и стремился воссоздать облик исчезнувшего племени, используя параллели из этнографии волжских народов. В частности, исследователь впервые отметил в летописном рассказе о действиях ярославских волхвов в 1071 г. очевидные черты финно-угорской традиции, зафиксированной П.И. Мельниковым у мордвы [Там же. С. 24-28]. Речь идет о древнем обряде изымания продуктов у женщин: "...и привожаху к нима сестры своя, матере и жены своя. Она же, в мечте прорезавша за плечемь, вынимаста любо жито, любо рыбу и убивашета многы жены и имение их отьимашета собе" [ПВЛ. ч.1, 1950 С. 117]. Таким же образом - срезая специально подвешенные за спиной женщин мешочки с едой и нанося при этом уколы жертвенным ножом, - действовали сборщики припасов для общественных молений у мордвы-эрзи [Мельников П.И., 1867. С. 246, 247]. Это сопоставление Д.А. Корсакова явилось веским подтверждением сохранения отдельных групп финно-угорского населения в Ростовской земле по крайней мере до конца XI в. Д.А. Корсаков, в отличие от А.С. Уварова, справедливо полагал, что обрусение мери было отнюдь не быстрым процессом, и выделял метисацию, т.е. смешанность населения, как первый этап ассимиляции. Для доказательства своей точки зрения помимо отмеченного летописного сообщения он привлек известия житийной литературы о борьбе епископа Леонтия и преп. Авраамия с язычниками в Ростове и о существовании в городе Чудского конца, а также ряд мерянских названий русских сел в окрестностях Ростова. Касаясь исторической судьбы мери, Д.А. Корсаков, со ссылкой на поздний источник XVII в., указывал на возможность ухода части дорусского населения в Заволжье. Эта гипотеза в дальнейшем не нашла поддержки у исследователей, исключая отдельных авторов, отождествлявших мерю и мари [Корсаков Д.А., 1872. С. 30-31], что, по современным данным, неверно. Однако некоторые археологические наблюдения не исключают возможности миграции отдельных групп мери в Х-ХI вв. Вместе с тем Д.А. Корсаков не сомневался, что меря была ассимилирована славянами и "претворена" в племя Великорусское" [Там же. С. 13, 44, 61]. Д.А. Корсакову принадлежит первая попытка определить в общих чертах уровень социально - экономического развития мери: "...живя в лесистой дикой местности, меря занималась звероловством и охотой и, может быть, распадалась на несколько родов, имевших своих племенных князьков, которые в позднейшее время появляются у мордвы [Там же. С. 44]. Вывод автора умозрителен и отражает общие взгляды историков того времени на дославянское население Руси. Эти представления о "дикос- // (С.7) ти" финно-угорских племен оказались очень живучи. В опубликованном спустя почти 60 лет университетском курсе Ю.В. Готье, характеризуя мерю и мурому, почти дословно повторяет Д.А. Корсакова [Готье Ю.В., 1930. С. 146, 148]. Важным исследованием, затрагивающим проблемы истории мери, была работа А.А. Спицына "Владимирские курганы" [Спицын А.А., 1905а. С. 84-172]. Благодаря археологическим раскопкам конца XIX - начала XX в., и прежде всего научной деятельности самого А.А. Спицына, в начале нашего столетия стали хорошо известны финно-угорские древности Приуралья, Прикамья, Поветлужья и Нижней Оки [Ястребов В.Н., 1893; Спицын А.А., 1901; 1902 и др.], давшие достаточное представление об особенностях материальной культуры древней мордвы, муромы и племен Прикамья в I тыс. н.э. Яркие финские черты отличали также костромские курганы конца ХI-ХII в. [Миловидов И.В., 1890. С. 115-132; Бекаревич Н.М., 1901; Нефедов Ф.Д., 1899; Анучин Д.Н., 1899]. Появление новых данных сделало неизбежным пересмотр точки зрения А. С. Уварова на этническую принадлежность владимирских курганов. Вновь обратившись к материалам раскопок 1851-1854 гг., А.А. Спицын показал, что курганы принадлежали древнерусскому населению, а следы традиций мери в обрядности и инвентаре курганов незначительны. Полное отсутствие в то время сведений о собственно мерянских памятниках в Волго-Клязьминском междуречье позволило А.А. Спицыну усомниться и в правоте летописных сообщений. По его мнению, меря была вытеснена славянами на северо-восток, в Заволжье. Мерянское Сарское городище, известное по раскопкам П.С. Савельева (1854 г.) и Н.К. Рериха (1903 г.), ученый считал одним из древнерусских укреплений [Спицын А.А., 1905а. С. 94,116]. Некоторые исследователи, признавая правомерность выводов А.А. Спицына, упрекали его в преуменьшении роли мери в сложении древнерусской народности [Шмидт А.В., 1928. С. 216; Третьяков П.Н., 1970. С. 119]. Но А.А. Спицын не стремился к воссозданию истории народов, предпочитая заниматься систематизацией и анализом конкретного археологического материала, и никогда не абсолютизировал свои выводы. В одной из поздних работ, возвращаясь к археологии Ростово-Суздальской земли, ученый отметил, что меря, в сущности, остается загадкой [Спицын А.А., 1924]. Что касается скромной оценки доли мерянского компонента в материалах владимирских курганов, то правота А.А. Спицына бесспорна. Его замечание о том, что погребальные памятники финно-угров - могильники, а славян - курганы [Спицын А.А., 1905а. С. 166], по сути является аксиомой. Поэтому финно-угорские элементы в курганных древностях могут рассматриваться лишь как пережитки прежних традиций, продолжавшие существовать после исчезновения мерянской этнической общности. Дальнейшее изучение истории финно-угорского населения Верхнего Поволжья шло по мере накопления нового археологического материала. Однако планомерные исследования памятников второй половины 1 тыс. н.э. не велись вплоть до 30-х гг. Фонд источников рос медленно. Еще в 90-е гг. прошлого столетия стали известны разрушенный Подольский могильник на костромском левобережье Волги и Холуйский могильник на р. Тезе, левом притоке р. Клязьмы [Спицын А.А. 1924. С. 185; Он же, 1901. С. 43, 104, 105]. Позднее были раскопаны Новленский могильник на р. Ушне // (С.8) [Макаренко Н.Е., 1908. С. 11-26], традиционно относимый к мере, но по своему географическому положению более тяготеющей к муроме, и еще один могильник на р. Тезе - Хотимльский [Граков Б.Н., 1927. С. 34-39]. В 1903 г. А.А. Спицын произвел рекогносцировочные раскопки Березняковского городища на Волге [Спицын А.А., 1904. С. 74-78] и в том же году Н.К. Рерих провел небольшие по объему работы на Сарском городище [Рерих Н.К., А-1903], исследования которого продолжил Д.Н. Эдинг в 1924-1925 г. и 1929-1930 гг. [Эдинг Д.Н., 1928]. В Заволжье, в бассейнах рек Костромы и Унжи, на Галичском оэ. ряд поселений стал известен благодаря обследованиям членов Костромской ученой архивной комиссии и известного краеведа В.И. Смирнова, но памятники оставались неизученными [Херсонский И.К., 1890. С. 30-31; Миловидов И.В., 1890. С. 115-132; Смирнов В.И., 1927]. Исключение составили Ухтубужское и Рапоновское городища на р. Унже, но материалы раскопок были опубликованы позднее [Бадер О.Н., 1951. С. 110-158; Воеводский М.В., 1951. С. 159-180]. Другие памятники предполагаемой мерянской территории оставались неизвестными вплоть до начала 30-х гг. Недостаточную изученность древностей железного века Северо-Востока справедливо отметил в 1928 г. А.В. Шмидт [Шмидт А.В., 1928. С. 147]. При таком состоянии источников ученые по-прежнему обращались не столько к истории и культуре дославянского населения, сколько к их дальнейшей судьбе в составе Древнерусского государства. В 1929 г. появилась статья известного этнографа Д.К. Зеленина о летописных финно-угорских племенах, которая была направлена против утвердившегося в русской историографии мнения о быстрой, безболезненной ассимиляции веси, мери, муромы, мещеры и их значительной роли в образовании древнерусской народности. "Нисколько не сомневаясь в том, что великорусская народность, подобно всем решительно нациям земного шара, смешанного происхождения, мы, однако, убеждены, что финны в этом смешении не участвовали. Массовое обрусение финнов началось сравнительно очень поздно, долго спустя после того, как уже вполне сложилась великорусская народность, все обрусевшие финны до сих пор сами выделяют себя из состава русских и выделяются их соседями. Равным образом никаких ощутительных следов смешения с финнами ни диалектология, ни этнография в великорусском народе не находят, и только антропология не сказала своего последнего слова" [Зеленин Д.К., 1929. С. 98]. По мнению Д.К. Зеленина, летописные племена финнов были вытеснены славянами с исконных земель. Весь - это современные вепсы, меря - луговые мари, мурома - вероятнее всего составила часть каратаев или мордвы-мокши, мещера превратилась в татаров-мишарей [Зеленин Д.К., 1929. С. 99-101]. Свою точку зрения исследователь аргументировал многочисленными этнографическими наблюдениями XIX - нач. XX в., выборочно привлекая материалы письменных источников XVI-XVII вв. Следует отметить, что статья Д.К. Зеленина совершенно очевидно была задумана как дискуссионная и приглашала к обсуждению поставленного вопроса. Однако дискуссии не получилось. Работа вызвала резкую критику, которую трудно назвать конструктивной: оспаривались не факты, а позиции автора [Толстов С.П., 1930; Маркелов М.Т., 1930; Третьяков П.Н., 1970. С. 119]. Современные данные опровергают излишне категоричное утверждение Д.К. Зе- // (С.9) ленина о неучастии финно-угорских племен в сложении древнерусской народности (у автора термины "древнерусская" и "великорусская" народности употреблены как синонимы). Ученый к тому же не принял во внимание тот факт, что за столетия со времени первых контактов славян и летописных финских племен финские элементы в русской культуре и языке успели почти совершенно исчезнуть, хотя в XI и даже XII в. они были достаточно ощутимы. Однако наблюдения Д. К. Зеленина, обосновывающие возможность не только ассимиляции, но и вытеснения местного населения из прежних мест обитания, постепенно начинают находить подтверждение в археологических материалах. В частности это касается передвижения какой-то части мери на окраины Ростово-Суздальской земли в общем процессе древнерусского освоения Поволжья в XI-XII вв. [Горюнова Е.И., 1961. С. 245, 246; Рябинин Е.А., 1986. С. 97-118]. В 1932-1937 гг. в связи со строительством канала Москва-Волга и волжских гидроэлектростанций впервые было проведено сплошное обследование широкой территории вдоль Волги и близлежащих районов в зонах строительства и затопления. Всего было открыто и частично исследовано свыше 200 археологических памятников [Третьяков П.Н., 19356; 1935в; Бадер О.Н., 1950. С. 90-132], "выявлен огромный фактический материал, по своему объему во много раз превышающий все то, что было получено в этом районе археологическими исследованиями всех предыдущих лет" [Третьяков П.Н., 1941]. Памятники железного века, преимущественно середины и второй половины 1 тыс. н.э., были специально рассмотрены в цитированной книге П.Н. Третьякова. Помимо материалов Поволжья им были привлечены также данные исследований в бассейнах озер Неро и Плещееве. Впервые появилась возможность охарактеризовать уровень и особенности материальной культуры дославянского населения Верхнего Поволжья на протяжении более чем тысячелетия. В этой связи особо следует отметить результаты полных раскопок Березняковского городища. Важны наблюдения автора о социально-экономическом развитии племен Поволжья в период перехода от родовой общины к соседской, что нашло отражение в смене форм поселений - от городищ к селищам. По мнению П.Н. Третьякова, этот процесс завершился к Y-YI вв. н.э., причем селища второй половины 1 тыс. возникали в свободных районах, вне старых освоенных мест расселения. В экономике П.Н. Третьяков отметил выделение в IY-Y вв. железоделательного и бронзолитейного ремесел и переход в конце 1 тыс. к пашенному земледелию [Третьяков П.Н., 1941. С. 83, 84]. Выводы исследователя были основаны на общих закономерностях исторического развития, проиллюстрированных археологическими наблюдениями. По существу это лишь схема, составленная в традициях науки 30-х гг., положения которой постоянно корректируются благодаря появлению новых источников. Касаясь этнической истории, П.Н. Третьяков пришел к выводу, что "Верхнее Поволжье входило в пределы той территории, на которой складывались восточнославянские племена и развивалась древняя славянская культура" [Там же. С. 89]. Впоследствии, объясняя причины возникновения такой точки зрения, ученый отметил слабую изученность к началу 40-х гг. древностей железного века лесной зоны Восточной Европы, что не давало возможности для подробного анализа исторической ситуации [Третьяков П.Н., 1966. С. 286-287]. // (С.10). Особым этническим районом П.Н. Третьяков считал территорию от оэ. Плещеево до костромского течения Волги, принадлежавшую летописной мере. По наблюдениям автора, здесь существовали отличные от верхневолжских традиции в строительстве жилищ, изготовления керамики, погребальной обрядности - то есть в наиболее существенных археологических признаках этнокультурных общностей [Третьяков П.Н., 1941. С. 90]. Этот вывод, несмотря на утвердительную форму, носил все же предположительный характер: памятники указанной территории оставались слабо исследованными. Поэтому основное внимание в работе П.Н. Третьякова было уделено Сарскому городищу и открытому близ него в 1930 г. могильнику. Подтвердив принадлежность поселения мере, автор подчеркнул его роль как торгово-ремесленного центра, приобретшего в Х в. облик древнерусского города. Привлечение материалов Холуйского и Хотимльского могильников позволило П.Н. Третьякову предположить, что "меря принадлежала к кругу восточнофинских племен, составляя особую группу, несколько отличную как от мордовско-муромских, так и марийских племен" [Там же. С. 96, 97]. В последующих работах П.Н. Третьяков неоднократно возвращался к идее о различной культурной принадлежности памятников Верхней Волги и глубинных районов Волго-Окского междуречья. Со временем взгляды исследователя менялись. В итоге отказавшись от поиска в древностях Поволжья раннеславянских (зарубинецких) черт [Третьяков П.Н., 1957. С. 65], П.Н. Третьяков пришел к выводу об инфильтрации в бассейн Волги балтских племен в связи с происходившим в 1 тыс. н.э. общим изменением этнической обстановки в Восточной Европе и установил "область этнического приоритета" восточных балтов на Волге к западу от условной линии Ярославль - Плещеево оз. - устье р. Москвы [Третьяков П.Н., 1966. С. 237-239, 286, 287; 1970. С. 41, 122, 123]. В результате в балтской зоне оказались дьяковские городища Москворечья и поселения по Волге вплоть до Ярославля, в том числе и известные по раскопкам Березняковское городище и Попадьинское селище, в материалах которых П.Н. Третьяков предполагал балтские элементы. Предложенная концепция поддержки не получила. Если присутствие балтов в западной части Волго-Окского междуречья (область дьяковской культуры) подтверждается данными археологии и топонимики, то для обоснования появления нового населения на Волге требовались более серьезные аргументы. Изучение финно-угорских древностей Верхнего Поволжья и Волго-Окского междуречья было продолжено Е.И. Горюновой [Горюнова Е.И., 1952; 1954а; 19546. С. 153-163; 1955. С. 11-21; 1956. С. 3-30]. Результатом ее многолетних исследований явилась вышедшая в 1961 г. монография "Этническая история Волго-Окского междуречья" - первая в историографии книга, полностью посвященная древним финно-угорским племенам, из которых особое внимание уделено мере. В ней был использован практически весь известный фонд археологических, этнографических и письменных источников. Исследование охватывает хронологический диапазон в 2,5 тысячелетия - от конца эпохи бронзы до XII в. н.э. при более пристальном изучении истории 1 тыс. н.э. Многие выводы автора основаны на собственных наблюдениях и опыте многолетних раскопок. Самостоятельную научную ценность имеют историографические очерки, обширная библиография и 4 карты археологических памятников различных эпох, на // (С.11) которых указано свыше 2000 объектов. В работе изложена авторская концепция этнической истории Волго-Окского междуречья. Касаясь предыстории мери, Е.И. Горюнова отмечает тесные связи Западного (Верхнего) Поволжья с Западным Приуральем (Прикамьем) на протяжении по крайней мере двух тысячелетий. По мнению исследователя, важную роль в сложении будущего "этно-культурного типа мери" сыграл угро-пермский компонент, что было связано с проникновением в Поволжье отдельных групп ананьинского населения. Связи с Приуральем сохранялись и в последующие эпохи. "Культурная однородность населения Западного Поволжья... явилась следствием длительных отношений с племенами уральской культурной области, общение с которыми наложило одинаковый отпечаток на культуру древних мери и мари" [Горюнова Е.И., 1961. С. 16, 22-25, 37]. В своей работе Е.И. Горюнова исходила из предположения об относительно стабильной этнической обстановке в Верхнем Поволжье и Волго-Окском междуречье и поддерживала ранее высказанную идею [Спицын А.А., 1903. С. 114; Третьяков П.Н., 19416. С. 32] о генетической связи дьяковской культуры и культуры мери. Поэтому к числу мерянских памятников были отнесены и позднедьяковские городища второй половины 1 тыс. н.э. ("Древнее население Подмосковья представляло одну из групп мери"). Мерянским считает исследователь и Березняковское городище, отвергая изложенный выше вариант концепции П.Н. Третьякова об особой этнической принадлежности населения Верхней Волги [Горюнова Е.И., 1961. С. 54, 68-82]. По мнению Е.И. Горюновой, мере принадлежали Попадьинское и Устьинское селища на Волге близ Ярославля, Дурасовское городище на левобережье Волги близ Костромы, Сарское городище, первоначальные поселения на месте русских городов Ростова, Суздаля, Владимира, Ярославля, а также могильники Сарский, Холуйский, Хотимльский, Подольский, Новленский. Мерянские элементы были отмечены также в древнерусских курганах Х-ХII вв.: владимирских, ярославских, костромских, Зубаревском могильнике в бассейне р. Шексны. В результате территория расселения мери в Y-ХI вв. была определена в широких пределах большей части Волго-Окского междуречья и частично левобережья Верхней Волги: от нижнего течения Клязьмы на пограничье с муромскими племенами (Новленский могильник) до Пошехонья (Зубаревские курганы) и от Москворечья (дьяковские городища) до низовьев Унжи и Костромы (Костромские курганы, Дурасовское городище) [Там же. С. 184. Рис. 81]. Е.И. Горюнова выделила характерные этноопределяющие элементы материальной культуры мери: широкогорлые приземистых пропорций лепные сосуды "камско-мерянского типа" - "кубовастые", по терминологии костромских гончаров, - а также втульчатые височные кольца, коньковые и треугольные шумящие подвески [Там же. С. 96-101, 130-132, 238]. К мерянским по происхождению отнесены и некоторые детали курганной погребальной обрядности: глиняные "лапы" в инвентаре Ярославских курганов и "заливка", глиняные своды - в Костромских. Привлечение этнографических материалов позволило проследить бытование некоторых традиционных финно-угорских элементов в русской культуре вплоть до современности [Там же. С. 198, 233, 234]. Особое внимание в работе уделено постоянным отношениям населения Волго- // (С.12) Окского междуречья и Костромского Поволжья с Прикамьем. Отмечая сходство многих компонентов материальной культуры жителей обоих регионов, Е.И. Горюнова пришла к выводу о культурно-исторической взаимосвязи дославянского населения Волго-Окского района и Приуралья и их возможной "кровно-родственной общности". Таким образом подчеркнут основной тезис автора о неразрывности на протяжении тысячелетий связей двух финно-угорских этнокультурных областей, причем в предложенной трактовке активной стороной в этих контактах выступали камско-уральские племена [Там же. С. 132, 138]. В работе уделено внимание и поздней истории мери в составе Древнерусского государства, отмечены связь русских городов с прежними центрами (Сарское городище, возможно, Суздаль), постепенное растворение мери в славянской среде и ее участие в освоении окраинных районов Ростово-Суздальской земли в Х1-ХII вв. Как свидетельство вероятного существования отдельных групп мери едва ли не до XVI в. представлены упоминаемые в письменных источниках "мерские станы" близ Переславля и Костромы [Там же. С. 245-248]. Подводя итог, Е.И. Горюнова отметила, что "археологический материал позволяет предположительно определить две группы мерянского населения - центральную и костромскую. Есть все основания думать, что огромная территория мерянской земли была занята отдельными мерянскими племенами, которые, подобно мордве, чувашам и мари, несколько отличались друг от друга как по языку (наречиям, говорам), так и костюму. Таким образом, летописная меря была племенным союзом, занимавшим значительную часть Волго-Окского междуречья и частично Волжского левобережья" [Там же. С. 248]. Благодаря исследованиям Е.И. Горюновой преимущественно на археологическим материале были получены конкретные характеристики быта, хозяйства, культуры, внешних связей мери, в общих чертах определена география расселения племен. Но не все выводы автора могут считаться полностью обоснованными. Это связано с методикой подхода Е.И. Горюновой к материалу. Основное внимание было уделено выявлению общих черт, способных характеризовать историю и культуру мери, в то время как элементы или признаки материальной культуры, свойственные отдельным группам памятников или определенным хронологическим периодам, специально почти не рассматривались. В результате в число памятников мери были включены дьяковские городища Москворечья, в культуре которых и в топонимике края отчетливо прослеживаются балтские традиции. Явно преувеличена степень родства мери с племенами Прикамья. Несмотря на общие корни, уходящие в далекое прошлое, культуры Прикамья и Поволжья в 1 тыс. н.э. имели больше различий, нежели сходства. С другой стороны, не был проведен сравнительный анализ синхронных материалов муромы, мордвы, мари - летописных соседей мери, что помогло бы лучше представить место мерянских памятников в круге родственных древностей Поволжья и получить дополнительные данные о происхождении народа. В 1966 г. вышла книга П.Н. Третьякова "Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге", в которой дана авторская оценка этнической истории лесной зоны Восточной Европы начиная от неолита до конца 1 тыс. н.э. В ней были рассмотрены // (С.13) такие важнейшие вопросы, как происхождение финно-угорских народов, появление индоевропейских племен, происхождение балтов и древнейшее расселение славян. Прослежено возникновение и развитие многочисленных разновременных археологических культур, взаимосвязанных в непрерывно идущих, разнообразных по форме и значимости этнических процессах. В разделе, посвященном истории 1 тыс. н.э., П.Н. Третьяков основное внимание сосредоточил на предполагаемых балто-славянских древностях и, как уже отмечалось, выдвинул гипотезу о продвижении балтских племен на Верхнюю Волгу и в западную часть Волго-Окского междуречья. Археология финно-угорских племен Y-Х вв. в работе была затронута лишь в общих чертах. Справедливо упрекнув Е.И. Горюнову в статичности воссозданной ею картины этнической истории мери и "автохтонизме", П.Н. Третьяков отметил, что "до сих пор не установлено, обитало ли на Средней и Нижней Оке и в восточных частях Волго-Окского междуречья в 1 тыс. н.э. одно и то же финно-угорское население или же в его составе произошли существенные изменения? Можно ли считать, что летописные племена меря, мурома и мордва были здесь автохтонами, потомки местных племен раннего железного века, или же их образование было результатом проникновения сюда новых этнических элементов?" [Третьяков П.Н., 1962. С. 220, 285-300]. В связи с поставленным вопросом автор обратил внимание на сравнительно позднее появление могильников в Волго-Окском междуречье (YI-YII вв.) - факт, который трудно объяснить исходя из концепции автохтонного происхождения летописных племен. Следует отметить, что поставленная П.Н. Третьяковым проблема до сих пор остается актуальной. Позднейшая история мери изложена в одном из разделов другой монографии П.Н. Третьякова, посвященной этногенезу древнерусской народности. Автор рассмотрел ситуацию, в которой оказалось финское население в ходе древнерусской колонизации Верхнего Поволжья во второй половине IХ-ХII в. "Земля мери", по мнению П.Н. Третьякова, охватывала Волго-Клязьминское междуречье и Костромское Поволжье - бассейны рек Кострома и Унжа и побережье Галичского озера. При слабой заселенности мерянской территории и постепенно возраставшей численности древнерусского населения меря уже в XI-XII вв. оказалась в меньшинстве. Это предопределило ее дальнейшую ассимиляцию, одним из признаков которой явился переход к курганному обряду погребения [Третьяков П.Н., 1970. С. 111-150]. К мерянским отнесены курганы, в инвентаре которых находились традиционные финно-угорские шумящие украшения. В центральных областях процесс ассимиляции шел довольно быстро, но в Костромском Поволжье он затянулся на столетия. Этот вывод П.Н. Третьяков обосновал материалами костромских курганов, пользуясь устаревшими ныне датировками погребений (ХI-ХIY вв. [Третьяков П.Н., 1931]. Вслед за Е.И. Горюновой, возможность сохранения отдельных "островков" мерянского населения в позднейшее время исследователь видел в существовании "морских станов", ссылаясь на работы В.А. Самарянова [1878], С.Б. Веселовского [1936. С. 17], М.К. Любавского [1929. С. 10, 44, 45]. На состоявшемся в 1965 г. совещании по этногенезу и истории марийского народа неожиданно вновь, как и на давних археологических съездах, вспомнилась тема взаимоотношений мари и мери. В.Ф. Генинг выдвинул гипотезу о существовании во второй половине 1 тыс. н.э. единой "мерянской этнической общности , включавшей // (С.14) мари, мерю и мурому. Из всех финно-угорских этносов Приуралья и Поволжья только у перечисленных племен бытовали височные кольца как особый род украшений, только им были свойственны некоторые другие виды убранства, определенные особенности керамики, а также сходство черт погребальной обрядности. В данном случае речь шла не о единстве мери, мари и муромы в IХ-ХI вв., когда самостоятельное существование трех народов подтверждено летописью, а об общности происхождения и начальной истории в 1 тыс. до н.э., связываемой с носителями восточного варианта дьяковской культуры [Генинг В.Ф., 1967. С. 52-70]. Гипотеза В.Ф. Генинга представляет научный интерес, но требует серьезной проверки и привлечения новых фактов. Взаимоотношения мари и мери были рассмотрены и в статье Е.И. Горюновой, пришедшей к выводу о возможности родства костромской (унженской) мери с пограничными племенами мари в Поветлужье на основе постоянных связей обоих регионов с населением культур Прикамья [Горюнова Е.И., 1967. С. 70-78]. Предположение об участии ананьинских элементов в формировании этносов Поволжья выдвинул А.Х. Халиков при разработке более глубоких историке-хронологических пластов генезиса финно-угров [Халиков А.Х., 1967. С. 13]. В 50-70-е гг. мерянская проблематика в той или иной степени была затронута в ряде статей по топонимике. В своих работах авторы в равной степени учитывали результаты исследований известного немецкого ученого М. Фасмера, одна из работ которого непосредственно касалась топонимики мерянской территории [Vasmer М., 1935. 8. 507-580]. Исследователи критически отнеслись к работам своих предшественников (Д.П. Европеуса, Н.П. Барсова, Т.С. Семенова и др.), показав методическую несостоятельность выборочного сравнения топонимов разных областей без учета особенностей их исторического развития [Серебренников Б.А., 1967. С. 176-180; Попов А.И., 1970. С. 25-30]. В современной топонимике для целей исторической географии и этнической истории преимущественное внимание уделяется формантному анализу гидронимов - наиболее устойчивого к изменениям вида географических названий. Обращаясь к топонимике мерянской территории, Б.А. Серебренников и А.И. Попов пришли к выводу, что меря была самостоятельной в языковом отношении финно-угорской народностью, "мерянские диалекты были близки в одних отношениях к прибалтийским финнам, а в других - к мордве и марийцам" [Серебренников Б.А., 1967; Попов А.И., 1973. С. 101; 1974. С. 13-28]. Новые разработки в топонимике вызвали интерес археологов. П.Н. Третьяков в развитие гипотезы Б.А. Серебренникова о существовавшей в бассейне Верхней Волги и Оки неизвестной этнической общности [Серебренников Б.А., 1955] высказал предположение, что такой общностью могло быть население дьяковской культуры. При этом был поднят вопрос о продвижении племен мери в восточную область дьяковской культуры в первые столетия нашей эры. Тем самым ставилась под сомнение генетическая связь мери и дьяковцев [Третьяков П.Н., 1958. С. 9-17]. При сопоставлении ареалов гидронимических формантов и археологических культур ряд предположительно мерянских топонимов был выделен В. В. Седовым, отметившим возможность отступления части мери с исконной территории в Волго-Клязьминском междуречье под воздействием славянской колонизации [Седов В.В., 1974. С. 32. Рис. 3]. // (С.15). В 1985 г. вышла монография О.Б. Ткаченко "Мерянский язык" - первая в историографии работа, посвященная реконструкции языка исчезнувшего народа. Исследование основано на анализе фонетики и лексики русских говоров и профессиональных жаргонов, сложившихся на бывшей мерянской территории, преимущественно в Ярославском и Костромском Поволжье. Для изучения истории мери важны выводы автора о степени близости мерянского языка другим финно-угорским языкам. "Наиболее тесным родством... мерянский язык связан с финскими языками, прежде всего прибалтийско-финским и мордовским, и в меньшей степени - с марийским". Отмечены также связи с угорскими и индоевропейскими языками, в том числе и с праславянским [Ткаченко О.Б., 1985. С. 189-191]. Исторические выводы О.Б. Ткаченко небесспорны. В работе отсутствует научная критика используемых источников ХIХ-ХХ вв., что обусловливает возможность ошибочной интерпретации фактов: при выделении финно-угорских элементов в фонетике и грамматике русских говоров не рассматривается вероятность более позднего, постмерянского опосредованного влияния со стороны других финно-угорских племен и народностей. Такое влияние следует принимать во внимание, обращаясь к диалектам Костромского Поволжья. Как показывают археологические данные, освоение этой территории в ХI-ХIII вв. происходило не без возможного участия отдельных групп прибалтийско-финского населения. Аналогичный процесс в Х в. мог происходить и на исконно мерянских землях Волго-Окского междуречья. Сомнительна вероятность контактов мери (или протомери) с индоевропейцами (фатьяновцами) и праславянами. Эти выводы основаны лишь на гипотезе о полной автохтонности мери, проживавшей в своей области по крайней мере с рубежа эпох неолита и бронзы. В археологии после появления обобщающих трудов Е.И. Горюновой и П.Н. Третьякова продолжался процесс дальнейшего накопления и изучения постоянно поступающих новых данных. Некоторые проблемы истории и археологии мери были рассмотрены в диссертациях [Рябинин Е.А., 1974; Дубов И.В., 1974; Леонтьев А.Е., 1975; Лапшин В.А., 1985] и статьях [Дубынин А.В., 1966. С. 67-69; Леонтьев А.Е., 1974. С. 68-75; 1976. С. 33-34; 1988. С. 6-32; Леонтьев А.Е., Рябинин Е.А., 1980. С. 67-79; Рябинин Е.А., 1979а. С. 228-243; 19796. С. 93-102; 1988. С. 33-56; Глазов В.П., 1977. С. 37-41; Голубева Л.А., 1984]. Классификация характерных мерянских шумящих украшений разработана в книгах Л.А. Голубевой [1979] и Е.А. Рябинина [1981]. Вопросы истории мери затронуты в работах И.В. Дубова, однако автор в основном использовал прежние данные и выводы Е.И. Горюновой, сосредоточив основное внимание на историографии и материалах тимеревских курганов и селища [Булкин В.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С., 1978. С. 110, III; Дубов И.В., 1982. С. 79-85; 1990. С. 15-27]. За недоказанностью мелькнула и исчезла на страницах тех же работ идея о существовании в IХ-Х вв. славяно-мерянского племенного княжения. Появилась серия исследований по археологии и этнической истории соседних территорий и народов в эпоху раннего средневековья [Архипов Г.А., 1973; Халиков А.Х., 1076; Козлова К.И., 1978; Голубева Л.А., 1973; Голубева Л.А., Кочкуркина С.И., 1991; Кочкуркина С.И., 1973; 1981; Макаров Н.А„ 1990; Гришаков В.В., Зеленеев Ю.А., 1990]. Л.А. Голубева на основании археологических источников и // (С.16) топонимики наметила предполагаемую границу мери и веси в Заволжье по нижнему течению Мологи и Шексны [Голубева Л.А., 1973. С. 52]. Г.А. Архипов, обратившись к материалам марийских могильников IХ-ХI вв. подтвердил глубокую генетическую связь марийского населения этого времени с позднегородецкими племенами при очевидном влиянии на ход этнического процесса азелинских племен Прикамья [Архипов Г.А., 1973. С. 91; 1985. С. 21-23]. Тем самым был снят долго дискутировавшийся вопрос о близком родстве мери и мари, по крайней мере для второй половины 1 тыс. н.э. При изучении городищ бассейна р. Москвы была получена принципиально новая информация, подчеркнувшая общее своеобразие дьяковской культуры. "Камско-мерянский тип" сосудов, выделенный Е.И. Горюновой, для дьяковских поселений оказался не самым характерным [Розенфельдт И.Г., 1974. С. 90-216]. Отчетливо выявились балтские элементы в дьяковской культуре, а присутствие балтов в западной части Волго-Окского междуречья было подтверждено исследованием топонимов [Смирнов К.А., 1974. С. 7-89; Седов В.В., 1971. С. 99-113]. Сомнения вызывала казалось бы прочно установленная финальная датировка дьяковской культуры - Y-YI вв. н.э. Анализ вещевого материала и полевые наблюдения показали возможность существования дьяковского населения в некоторых районах вплоть до IX-Х вв. [Розенфельдт И. Г., 1982; Леонтьев А.Е., 1983. С. 64, 68]. Таким образом, гипотеза Е.И. Горюновой об участии западнодьяковских племен в этногенезе мери не подтвердилась. Нет новых фактов о таком ходе этнического процесса и для восточной части ареала городищ с сетчатой керамикой - Волго-Клязьминского междуречья и Костромского Поволжья. В 80-е гг. вышло несколько крупных работ, в той или иной степени затрагивающих проблемы истории мери. Подобная характеристика археологических памятников мери с учетом материалов 70-80-х гг. дана в специальном исследовании Л.А. Голубевой [1987. С. 67-81]. Итоги изучения мерянских элементов в древнерусских археологических памятниках и полная библиография по этому вопросу приведены в обобщающем труде В.В. Седова [1982. С. 185-235]. Костромским курганам, которые традиционно считались основным источником по археологии костромской мери, посвящена монография Е.А. Рябинина. Обосновав более узкую в сравнении с принятой ранее датировку памятников (конец XI - начало XIII в.), автор подтвердил существование региональных группировок курганов, особенности которых отразили различия в этническом составе древнерусского населения Костромского и Ивановского Поволжья. В числе переселенцев были и выходцы из мерянской области - Волго-Камского междуречья. Анализ курганных древностей показал, что население окраинной части Ростово-Суздальской земли в XII в. отличалось этнической неоднородностью и далеко не все элементы материальной культуры характеризуют, как ранее считалось, костромскую группу мери. Но некоторые черты в инвентаре и погребальной обрядности, по мнению Е.А. Рябинина, связаны с местными финно-уграми, находившимися накануне начавшейся колонизации в стадии формирования племенной общности. Следует отметить, что Е.А. Рябинин использует этноним "меря" применительно к коренному населению Костромского Поволжья с большой осторожностью, предпочитая более нейтральный термин "финно-угры" [Рябинин Е.А., 1986]. // (С.17)

Из приведенного историографического обзора можно заметить, что все исследования по своей направленности касаются двух основных, редко совпадающих в одной работе тем: генезиса и этносоциальной истории мери как самостоятельного финно-угорского народа и позднейшего периода ее существования как субстрата в составе древнерусской народности, причем второе направление в рамках археологии развивалось более интенсивно. Отмеченное "неравенство" определяется неравномерностью изучения археологических источников и, в свою очередь, определяет ее. Древнерусские памятники до последнего времени были изучены гораздо лучше, чем памятники предшествующей эпохи - VI-IX вв. Существующие точки зрения на историю и археологию мери различим по степени разработанности и научной строгости доказательств, что отражает уровень современных знаний. Далеки от решения такие ключевые проблемы, как генезис и основные этапы истории мери, этносоциальные формы организации, система расселения и судьбы конкретных мерянских регионов в эпоху Древнерусского государства. Основная причина неясности наших представлений кроется в неоднозначности и недостаточности источников, из которых только археологические постоянно пополняются. Предлагаемая работа основана преимущественно на ранее не вошедших в научный оборот археологических материалах, позволяющих в определенной степени уточнить и дополнить сложившиеся представления о летописной мере. Новые данные в ряде случаев заставили по-новому оценить и некоторые известные факты. В частности, вернуться к анализу письменных сообщений.

(С.18)

1. Письменные свидетельства "После того, как король готов, Геберих, отошел от дел человеческих, через некоторое время наследовал королевство Германарих, благороднейший из Амалов, который покорил много весьма воинственных северных племен и заставил их повиноваться своим законам. Немало древних писателей сравнивали его по достоинству с Александром Великим. Покорил же он племена: гольтескифов, тиудов, инаунксов, васинабронков, меренс, морденс, имнискаров, рогов, тадзанс, атаул, навего, бубегонов, колдов" [Иордан, 1960. С. 89]. Это отрывок из известного труда середины VI в. "О происхождении и деяниях гетов" ("Getica"), византийского историка Иордана. В тексте среди названий племен отчетливо различимы этнонимы "меря" (Merens) и "мордва" (Mordens). Приведенный Иорданом перечень племен обычно сопоставляется с данными "Повести временных лет" о неславянских племенах Руси. Еще С.М. Соловьев полагал, что помимо мери и мордвы у Иордана перечислены и другие племена, известные русской летописи: чудь, весь, черемись, пермь [Соловьев С.М., 1988. Т. 1. С. 109]. С некоторыми уточнениями и комментариями исследователей точка зрения о частичном соответствии этнонимии и географии Иордана и ПВЛ в отечественной исторической литературе общепринята, хотя не является единственной. В настоящее время никто не связывает сведения Иордана с эпохой Германариха: передвижения готов в Восточной Европе происходили значительно западнее бассейна Волги. По мнению Е.Ч. Скржинской, возможным источником Иордана мог быть итинерарий - дорожник, описывавший торговый путь от Балтики на Волгу [Иордан, 1960. С. 265-266]. В разных вариантах эта гипотеза рассматривалась многими исследователями [Седов В.В., 1978; Мачинский Д.А., 1984; Лебедев Г.С., 1985; Рыбаков Б.А., 1988], причем реконструируемый маршрут дорожника охватывал более чем тысячекилометровое расстояние от Балтики до Каспия и Северного Причерноморья в III-IV вв. (Д.А. Мачинский) или от Вислы до Колхиды в VI в. (Б.А. Рыбаков). Однако нет решительно никаких исторических и археологических свидетельств существования в середине 1 тыс. н.э. столь протяженного и стабильного торгового пути, чтобы можно было создать дорожник. Отнюдь не безупречны и доказательства в пользу традиционного сопоставления сведений Иордана и летописи. Сравнение данных двух исторически и хронологически не связанных друг с другом источников (разрыв во времени - около 500 лет) заставляет учитывать возможность ошибки даже при кажущемся совпадении названий // (С.19). Казалось бы, наиболее отчетливо у Иордана определяется этноним "чудь". Но "Thiudos" соответствует готскому слову "народ" [Фасмер М., 1973. Т. 4. С. 378], что не исключает ошибки Иордана, принявшего его за особый этноним. Комментируя текст, Е.Ч. Скржинская отмечала, что приведенные этнические названия звучали несомненно чуждо для автора [Иордан, 1960. С. 265. Примеч. Е.Ч. Скржинской]. С другой стороны, в истории чудь известна только благодаря древнерусским источникам. Нет достоверных данных о том, что этот этноним являлся самоназванием или принятым у соседних народов именем некогда существовавшего племени [Агеева Р.А., 1970. С. 194-203; 1990. С. 86-114; Попов А.И., 1973. С. 68-72], отчего знакомство Иордана с этнонимом задолго до появления русской летописи кажется нереальным. Нет ясности и в толковании других этнонимов из списка племен. Следующее слово перечня - "Inaunxis", - будучи разделено, воспринимается как указание на местопребывание чуди где-то между Ладожским и Онежским озерами (In Aunxis) [Браун Ф.К., 1899. С. 255; Иордан, 1960. С. 265]. Аналогичным образом "Vasinabroncas" - испорченное автором или переписчиком указание на положение земель мордвы [Иордан, 1960. С. 265. Примеч. Е.Ч. Скржинской]. Такие расшифровки основаны лишь на созвучии разноязычных этнонимов, другими источниками не подтверждаются и поэтому сомнительны. Предлагаемые идентификации других названий подкрепляются, как правило, общеисторическими соображениями, зависят от концепции исследователя, но так или иначе восходят к идее того же трансконтинентального торгового пути [Булкин В. А., Мачинский Д.А., 1986. С. 13; Рыбаков Б.А., 1988. С. 34-35]. Однако, как следует из изложенного, эта версия небесспорна. Тем более что предлагаемый поиск источника не учитывает одно существенное обстоятельство: для того чтобы меря и мордва оказались в списке северных племен, источник информации должен иметь южное происхождение. В связи с этим описание гипотетической цепочки народов с северо-запада а юг необъяснимо. Нельзя также всерьез полагать, что источником Иордану послужил дошедший через несохранившийся труд Аблавия стихотворный текст о походе на осток скандинавского конунга IV в. [Лебедев Г.С., 1985. С. 24-32]. В обширной, преимущественно языковедческой литературе, посвященной Иордану, существуют и другие гипотезы о происхождении и идентификации этнонимов. Их расмотрение в рамках изучения локальной проблемы истории мери не представляется необходимым: в силу специфики источника выводы исследователей сохраняют характер предположений. В этом отношении не является исключением и позиция автора данной работы, обусловленная убеждением, что факт упоминания Иорданом мери и мордвы бесспорен: слишком прозрачны оба названия в латинской транскрипции, данные к тому же в последовательности, отразившей действительную историко-географическую и языковую близость народов. Каким же образом известия о финских племенах Поволжья могли попасть в Византию, превратившись, по воле Иордана, в сведения о покоренных Германарихом народах? Находки византийских монет и вещей "готского стиля" на Средней Волге и в // (С.20) бассейне Оки указывают на возможность включения южной окраины финских земель в сферу черноморской торговли [Кропоткин В.В., 1962. Рис. 1-3]. Сведениями о торговых маршрутах в Поволжье и мог воспользоваться Иордан. Такая версия означает обращение к той же идее "дорожника", но отражавшего не гипотетический Балтийско-Волжский путь, а реально существовавшие Днепровско-Окский или Донской пути [Булкин В.А., Мачинский Д.А., 1986]. О знакомстве Византии с областью Средней Волги свидетельствует более позднее упоминание земель мордвы (Мордии) Константином Багрянородным [Константин Багрянородный, 1982. С. 298]. Но если подразумевать определенную последовательность в перечне этнонимов, то появление в списке "мери" перед "мордвой" означает обитание мери в середине 1 тыс. н.э. южнее той области, в которой застала ее летопись, поблизости от земель мордвы, скорее всего, в Окском правобережье. Иными словами, сообщение Иордана, возможно, содержит указание на "прародину" мери. Эта мысль не нова: похожая идея была высказана Ю.В. Готье, отметившим, что "во времена Эрманариха" меря и мордва составляли "крайний юго-западный финский выступ", не уточнив, однако, какая именно территория имеется в виду [Готье Ю.В., 1930. С. 146]. В Y-YII вв. в Поочье происходили серьезные изменения. Отголоски Великого переселения народов привели в движение племена лесостепи и лесной полосы. Прослеживается инфильтрация балтов на Среднюю Оку - в область рязано-окских племен [Седов В.В., 1987. С. 93-97], новое финское население появляется в окском Левобережье [Ефименко П.П., 1937. С. 39-56; Третьяков П.Н., 1966. С. 220; Краснов Ю.А., 1980]. В VII в. в результате появления нового населения территория муромы оформилась в тех пределах, в которых застала ее летопись [Гришаков В.В., Зеленеев Ю.А., 1990]. В сложившихся исторических обстоятельствах было вполне возможным и переселение мери из прежде освоенной области. В летописном районе озер Неро и Плещееве перемены происходят более 100 лет спустя после создания "Гетики" - в конце VII в. Увеличившуюся плотность населения, изменившийся уклад хозяйственной деятельности [Леонтьев А.Е., 1988. С. 6-32] невозможно объяснить эволюцией местной культуры железного века. Основание крупных поселений на наиболее удобных для земледелия местах, стремление к определенной упорядоченности в размещении этих поселений (что не в традициях населения лесной зоны в эпоху железа), наконец, возникновение единого племенного центра, Сарского городища, вне связи с укрепленными поселениями предшествующего времени свидетельствуют о появлении на побережье озер нового населения - мери. О ее родстве с окскими финнами свидетельствуют археологические данные. Могильник Сарского городища VII-Х вв., сопоставимый по основным чертам погребальной обрядности с могильниками окских финнов, - единственный на территории к северо-западу от земель муромы и родственных ей племен, оставивших Холуйский, Кочкинский и Хотимльский могильники в правобережье р. Клязьмы (р. Теза и Лух). Материальная культура мери YII-YIII вв. в улавливаемых археологией элементах тождественна культуре финских племен Поочья. Это наблюдение касается украшений, орудий труда, бытовых предметов, керамики. Отдельные находки предметов окского происхождения известны и на других памятниках второй половины 1 тыс. н.э. Волго- // (С.21) Окского междуречья и Верхнего Поволжья [Розенфельдт И.Г., 1982], но для культуры позднедьяковских племен они не были определяющими. Таким образом, археологические источники подтверждают возможность переселения в VII в. мери или какой-то части племени, сохранившей прежний этноним, в Волго-Клязьминское междуречье со стороны Оки. Следует помнить, что речь может идти только о мере летописного района озер Неро и Плещееве - одной из групп населения, освоивших обширную мерянскую, в современном понимании, область. Передвижение пусть даже немалой по численности группы населения - явление отнюдь не исторического масштаба и для своей эпохи обычное. Это обстоятельство затрудняет поиск возможной "прародины" мери, т.к. на основании летописных сведений речь может идти о территории размерами всего 60х60 км или менее того. Кажется, что перспективной для поиска может быть область рязано-окских могильников. Предлагаемая версия истории мери не может считаться полностью доказанной и требует специальных, в первую очередь археологических, изысканий. Но, как представляется, имеющиеся источники позволяют прийти к изложенным выводам. Более поздние сведения о мере содержат русские летописные своды в недатированной части и в погодных статьях до 907 г. 1. "... На Белеозере седять весь, а на Ростовскомъ озер меря, а на Клещин озере меря же. А по Оцереце где втечеть в Волгу мурома языкъ свой и черемиси свой языкъ, моръдва свой языкъ.. А се суть инии языци иже дань дають Руси: чудь, меря, весь, мурома, черемись, мордва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, норома, либь: си суть свой язык имуще, от колена Афетова, иже живуть в странахъ полунощныхъ" [ПВЛ. Т. 1. С. ]. 2. 859 г. "В лето 6367. Имаху дань варязи иэъ заморья на чюдии на словенех, на мери и всех кривичех..." [ПВЛ. Т. 1. С. 18]. 3. 862 г. "В лето 6370. ... и прия власть Рюрикъ и раздая мужемь своимъ грады, овому Полотескъ, овому Ростовъ, другому Белоозеро. И по тем городом суть находници варязи, а перьвии насельници в Новегороде словене , в Полотьски кривичи, в Ростове меря, в Белеозере весь, в Муроме мурома" [ПВЛ. Т. 1. С. 18]. 4. 882 г. "В лето 6390. Поиде Олегь поимь воя многи, варяги, чюдь, словени, мерю, весь, кривичи, и приде къ Смоленьску съ кривичи, и прия градъ и посади мужь свои; оттуда поиде вниз...... Се же Олегь нача городы ставити, и устави дани словеном, кривичем и мери, ..." [ПВЛ. Т. 1. С. 20]. 5. 907 г. "В лето 6415. Иде Олегь на Грекы, Игоря оставив Киеве; поя же множество варяг, и словенъ и чюдь, и кривичи, и мерю, и древляны, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи и хорваты и дулебы, и тиверци, яже суть толковины... [ПВЛ. Т. 1. С. 23]. Приведенные сообщения, по мнению А.А. Шахматова, принадлежат "Повести временных лет" и, следовательно, относятся ко времени не ранее начала XII в. [Шахматов А.А., 1916. С. 1-7]. Более ранним является вариант рассказа о варяжской дани Новгородской первой летописи, сохранившей предполагаемый текст Начального свода 1091 г.: "...Новгородстии людие, рекомии Словени и Кривичи и Меря. Словене свою // (С.22) волость имели, а Кривици свою, а Мере свою; кождо своимъ родомъ владяше, а Чюдь своимъ родом; и дань даяху Варягомъ от мужа по белеи веверици а иже бяху у них Варязи, то ти насилие деяху Словеномь и Кривичемь и Мерямь и Чуди. И всташа Словен и Кривици и Меря и Чудь на Варягы и изгнаша я за море..." [Новгородская первая летопись. 1950. С. 106, 107]. Относительно позднее происхождение обращенных в прошлое летописных записей определяет критическую позицию исследователей в оценке точности и объективности описания событий ранней русской истории IX - начала Х в., в частности сведений о мере и раннем Ростове. По сути, не требующим доказательств признается лишь сам факт существования мери в числе прочих финно-угорских народов-данников, вошедших в состав Древнерусского государства или соседствовавших с ним [Насонов А.Н., 1951. С. 173-175; Кучкин В.А„ 1984. С. 55-59]. Осторожность выводов оправдывается сложностью источника, его хронологической удаленностью от описываемых событий. Но возможные источники авторов первых летописных сводов могли быть значительно древнее [Рыбаков Б.А., 1963. С. 169-172, 219-247; Кузьмин А.Г., 1977. С. 387, 388]. Правдивость ПВЛ в освещении общей картины начальной эпохи русского государства (география расселения племен и точность передачи этнонимов, отмеченный факт пребывания варягов на Руси, даты и направления военных походов, трассы торговых путей и т.д.) давно подтверждена многими другими свидетельствами. Это заставляет отнестись с большим доверием и к частным деталям летописных рассказов. Источники не уделяют мере особого внимания, упоминая о ней во всех случаях в ряду других племен. Помимо словен и кривичей наиболее частыми соседями мери по тексту летописи оказываются чудь, весь, мурома - племена близкой исторической судьбы, участники политических событий IХ-Х вв. В ПВЛ этноним "меря" упомянут шесть раз, "чудь" (в статьях IX - начала Х в.) - пять, "весь" - четыре, "мурома" - три раза. Остальные народы "колена Афетова" лишь перечислены в общих списках введения ПВЛ как "инии языци" и данники Руси. Упоминание большинства из них (черемись, мордва, пермь, печора и др.) с очевидностью указывают на составление перечня не ранее XI в., т.к. нет никаких данных, подтверждающих зависимость этих народов от Руси в предшествующие столетия. В летописном изложении не является субъектом истории и мурома. Все сведения о ней сосредоточены в упомянутых разделах введения о расселении, языках и данниках, а также в очевидной вставке в статью 862 г. о "перьвих насельниках" городов (ранее по тексту Муром среди городов Рюрика не назван). Меря, чудь и весь, согласно летописи, являлись соратниками северных славянских племен. Из них чудь, несмотря на подчиненное положение, в состав Древнерусского государства не вошла, оставаясь младшим союзником Руси. Отсутствие указаний на область расселения чуди, ее центры, известия о ней в последующее время подтверждают мнение о собирательном характере и неоднозначности самого этнонима. Чудь начальной истории означала прибалтийско-финские племена побережья Финского залива, возможно, и Приладожья, в более позднее время - эстов [Куза А.В., 1975. С. 146-148]. В описании событий IX - начала Х в. чудь, названная среди варяжских // (С.23) данников, участвовала затем в их изгнании, а потом и в призвании князя. Однако, по разделяемому многими исследователями наблюдению А.А. Шахматова, имя чуди в древнейшем варианте сказания о призвании варягов отсутствовало [Носов Е.Н., 1990. С. 184-186]. Впоследствии чудь сопутствовала Олегу в днепровском и византийском походах.

У веси известна область расселения - район оз. Белоозеро и центр - город Белоозеро, попадающий после "призвания" под власть Рюрика. Позднее весь участвует в походе Олега на Смоленск и Киев, но уже среди ратников царьградского похода не значится. О третьем союзнике славян - мере - известно следующее. Меря жила на озерах Ростовском (Неро) и Клещине (Плещееве). В числе северных племен меря платила дань варягам. Вместе с другими племенами изгнала варягов. Меряне были первыми жителями Ростова. Возникший в земле мери город Ростов вошел в державу Рюрика. Меря приняла участие в походе Олега на Смоленск и Киев. Вместе со словенами и кривичами меря получила "устав" Олега о данях. В составе дружин Олега меря ходила на Константинополь. Ростов в числе не- многих городов получил часть византийской дани. Из приведенных сведений о финских народах видно, что, несмотря на единую событийную канву, известия о них неравны по степени полноты и разнятся в существенных деталях. Лишь однажды финские союзники (данники) Руси выступили в прямом смысле единым строем: в походе Олега на Смоленск и Киев. В дальнейшем их исторические пути расходятся. Весь остается в полной безвестности - источники о ней больше ничего не знают. Чудь и меря вновь, уже в последний раз, вместе с кривичами и словенами уходят с Олегом на Царьград в 907 г. Далее чудь напоминает о себе отрывочными сведениями в летописи, а истории мери оказывается полностью скрытой за сообщениями о Ростове и Ростовской земле, которые, впрочем, следуют после долгого перерыва, начиная с 988 г. При однозначном в целом отношении летописи к иноязычным народам Руси, отмеченные особенности их истории заставляют предполагать объективность источников. Для авторов конца XI - начала XII в. сведения двухсотлетней давности о забытых племенах не имели особого значения, даже при отмеченной историками тенденциозности в освещении событий времен Рюрика и Олега. Поэтому вполне реальным кажется предположение о том, что меря, не участвуя в легендарном призвании князей, какое-то время сохраняла самостоятельность и лишь несколько позднее вошла в состав Древнерусского государства [Соловьев С.М., 1988. С. 128]. Имеет свою логику и сообщение 907 г.: в походе на Византию участвовала меря, и свою часть дани по договору получил Ростов - подвластный князю город в мерянской земле. В целом же меря в летописи представлена как самостоятельный участник событий начальной русской истории и отмечена чуть большей долей внимания, нежели другие финские племена. Последнее обстоятельство может быть связано с использованием авторов ПВЛ каких-то ранних источников ростовского происхождения [Насонов А.Н., 1951. С. 175-176]. // (С.24). При учете всех летописных данных можно полагать, что этноним "меря" принадлежал достаточно развитой этносоциальной общности, связанной с северными славянскими племенами, знавшей варягов, обладавшей определенным военным потенциалом. Вероятное упоминание мери содержит еще один источник XI в. В сочинении Адама Бременского упомянут народ "Mirri" в соседстве с народом "Wizzi", что, по распространенному мнению, соответствует летописным мере и веси [Назаренко А. В., 1993. С. 37, 38]. Так ли это - сказать трудно, т.к. никакой дополнительной информации отрывок не содержит. Однако возможность проникновения сведений о мере в Западную Европу не исключена, поскольку ее торговые контакты с балтийским регионом восходят по крайней мере к началу IX в. [Леонтьев А.Е., 1986б. С. 3-10]. Более позднее не столько свидетельство, сколько воспоминание о мере содержит летопись в статье 1238 г., где город Галич назван Мерским (т.е. мерянским) [ПСРЛ, 1913. Т. 18. СПб. 464].

(С.25)

С Сарским городищем связаны еще два археологических памятника. Один из них - могильник, который был открыт лишь в 1930 г. во время карьерных разработок. Он располагался в 100 м к юго-западу от поселения за валом 3 и занимал, по оценке участников раскопок, площадь около 1 га (рис. 23). Столь обширная площадь подразумевала очень большое количество погребений, однако отрывочные сведения сохранились лишь о незначительной их части. Большая часть захоронений была разрушена при разработке карьера. Краткая характеристика материалов могильника дана в работах П.Н. Третьякова и Е.И. Горюновой [Третьяков П.Н., 1941а. С. 92-95; Горюнова Е.И., 1961. С. 117- 119]. Хранящаяся в Ростовском музее опись сарских коллекций из раскопок 1929- 1930 гг., а также примечания и отдельные записи позволяют частично восстановить инвентарь и обряд 17 погребений. Нумерация погребений дана в соответствии с инвентарными номерами описи. Пол погребенных определен по составу инвентаря, обрядность (ингумация или кремация) - по указаниям описи, в некоторых случаях по сохранности вещей. Об ориентировке и других деталях обряда сведений нет. Часть // (С.90) предметов из погребальных комплексов депаспортизирована или утеряна. Погребение 1. Женское (далее Ж), трупоположение (далее Тп). Инвентарь состоял из тонкой бронзовой спирали головного венчика, 4 бронзовых проволочных височных колец, 2 бронзовых подвесок-колокольчиков, бронзовой спиральной пронизки, обломка спирального браслета треугольного сечения, пластинчатой обоймы. Погребение 2. Ж, Тп. В состав инвентаря входили 2 бронзовых височных кольца (одно втульчатое, другое с заостренными концами), тонкая бронзовая спираль, бронзовый колокольчик-пирамидка с восьмеркообразной петлей, нож, фрагмент толстой шерстяной ткани, лепной сосуд с подлощенной поверхностью (рис. 32, 1-6). Погребение 3. Мужское (далее М), Тп. Инвентарь состоит из ножа и железной пряжки (рис. 33,1,2). Погребение 4. М, Тп. Инвентарь: копье, железная булавка с бронзовым навершием, нож (рис. 33, 3-5). Погребение 5. М, Тп. Инвентарь: кельт, нож, бронзовая сюльгама с короткими "усами", изогнутая железная пластинка с закрученными в петлю концами (рис. 33, 6-9). Погребение 6. М, Тп. Инвентарь: копье, кельт, удила, нож (рис. 34, 8 - II), щитковое височное кольцо муромского типа (рис. 34, 12). Погребение 7. Ж(?), трупосожжение (далее Тс). Инвентарь: бронзовый пинцет (?), фитильная трубка, 4 железные пряжки, часть сильно обожженной бронзовой спирали головного венчика, нож (рис. 34, 1-7). Погребение 8. М, Тп. Инвентарь: железная спиралеконечная фибула (спирали в одной плоскости с дугой) (рис. 35, 1), железная овальная пряжка, нож, фитильная трубка. Погребение 9. Ж, Тс. Отмечены углистое пятно и кальцинированные кости. Среди них найдены: две литейные формочки, четырехугольная плитка обожженной глины, шумящая бронзовая подвеска с двумя треугольными привесками, 2 шумящие подвески с бутылковидными привесками, обгоревшие обломки других украшений (рис. 35,2-4). Погребение 10. Ж(?), Тс. Инвентарь: 2 литейные формочки, льячка, бронзовый наконечник пояса и поясная бляшка, язычок бронзовой пряжки, деформированные в огне бронзовые украшения (рис. 36, 1-5), обломки глиняного сосуда. Погребение 11. М, Тп. Инвентарь: 4 железные пряжки (сохранились в обломках, 2 фитильные трубки, железные пластинки, колечко из двух витков бронзовой проволоки (рис. 36, 6-8). Погребение 12. Ж, Тп. Инвентарь: спиральный браслет (в обломках), согнутая в кольцо тонкая бронзовая проволока, 2 подвески-цепедержатели в форме трехрогой лунницы, бронзовый спиральный перстень из проволоки трехгранного сечения, нагрудная серебряная дисковидная бляха (рис. 36, 9-12). Погребение 13. Ж, Тп. Из инвентаря в описи упомянуты обломок бронзовой спиральной пронизки (рис. 36, 13), обломок пластинчатой поясной обоймы, фрагменты сосуда. Погребение 14. Ж, Тс на стороне. Кальцинированные кости и деформированные // (С.91) 92-97 - Рис. 32, 33, 34, 35, 36, 37. в огне бронзовые украшения были завернуты в бересту. Сохранились 7 колоколовидных подвесок, обломки 2 спиральных браслетов, части спиральных пронизок разного диаметра, части 2 сюльгам с длинными "усами", не менее 5 шумящих подвесок (рис. 37). Погребение 15. Ж, Тп. Инвентарь: бронзовые спиралеконечная фибула, шумящая цилиндрическая подвеска (в обломках), подвеска-конек, 3 тонкие спирали-пронизки, спиральный браслет, (рис. 35, 5,6,8,9), бронзовая дисковидная бляха (в коллекции не сохранилась). Возможно, к этому погребению относились также литейная формочка (рис. 50, 6) и льячка. Погребение 16. Ж, Тп. Из инвентаря сохранились бронзовые подвеска-пирамидка с эвеном плетеной цепочки и сюльгама круглого сечения с длинными "усами" (рис. 35, 7,10). Погребение 17. Ж(?), Тс. Инвентарь: бронзовые височное(?) перстнеобразное кольцо с заходящими концами и дротовый браслет с уплощенными концами, нож, фитильная трубка. В коллекции раскопок 1929-1930 гг. сохранилось также много вещей из могильника, принадлежность которых к отдельным комплексам определить невозможно. Это сюльгамы (рис. 35, 11,12), пряжка, большая серия наконечников копий, кельты, ножи, застежки с "крылатой иглой и др. Несмотря на неполноту и отрывочность сведений о могильнике, его материалы позволяют сделать ряд выводов. Инвентарь погребений подтверждает предложенную датировку поселения - вторая половина VII - начало VIII в. К ранним комплексам относится мужское погребение 6 с характерными по форме удилами и наконечником копья [Леонтьев А.Е., 1988. С. 13], погребение 5 с "короткоусой" сюльгамой, а также погребения 2, 14, 16, в которых обнаружены сюльгамы с длинными "усами" и подвески-пирамидки. Наиболее ранними вещами являются найденные на территории могильника бронзовая пряжка с длинной орнаментированной обоймой (рис. 75, 4) и сюльгамы с короткими "усами", признанная датировка которых YI-YII вв. К концу YII-YIII в. относятся дисковидная бляха с "дверцей" из погребения 12, серебряная застежка с "крылатой иглой", "пламевидные" наконечники копий. Хотя некоторые из перечисленных находок имеют довольно длительный период бытования, включая VI в., вещей, обычных для времени ранее второй половины VII в., нет. Это сказывается прежде всего в отсутствии характерных пряжек и деталей поясного набора, известных в ранних финских могильниках Поволжья. Хронологически ранние погребения Сарского могильника соотносимы с захоронениями IV, отчасти III, стадии Безводнинского могильника [Краснов Ю.А., 1980. С. 103-106]. Скорее всего IX в. следует датировать погребение 10 - по находкам бронзового штампованного (?) наконечника пояса с орнаментом в виде розеток и круглой бляхи из того же поясного набора с орнаментом типа ложной зерни. В рамках IX-XI вв. датируется погребение 7, в комплексе которого встречена железная пряжка с прямоугольным приемником. К поздним можно отнести женское погребение 15, в которой // (С.98) найдена подвеска-конек Х-ХI вв. В этом же комплексе (странное сочетание!) оказалась и бронзовая дисковидная бляха с "дверцей" (обычно они серебряные). Однако в коллекции бляха не сохранилась и установить ее тип невозможно. Погребальный инвентарь могильника отличается традиционностью. Все вещи в погребениях представлены обычными для финских племен формами. Среди оружия, орудий труда и бытовых предметов это наконечники копий с удлиненным ромбовидным пером, топоры-кельты, ножи с прямой спинкой, фитильные трубки. Среди украшений наиболее характерными, определяющими облик племенного костюма, являются втульчатые височные кольца с заходящими концами, бронзовые спирали головных венчиков, шумящие привески. Многочисленные предметы, обогатившие быт жителей в IХ-Х вв., в могильник не попадают: здесь нет ножей и копий новых форм, проушных топоров, ножниц, фибул, перстней, пластинчатых браслетов, бус, подвесок. Можно полагать, что похоронный ритуал достаточно строго фиксировал обязательные элементы одежды и сопутствующего инвентаря погребенных. В погребальном обряде сосуществовали ингумация и кремация, что в той или иной степени было свойственно многим финно-угорским племенам. Оригинальным выглядит обычай заворачивать остатки сожжения в бересту (погребение 14), хотя использование коры для этой цели известно и по другим могильникам [Краснов Ю.А., 1980. С. 26]. Другой особенностью можно считать малое количество керамики, которая отмечена всего в 2 погребениях из 17, однако не исключено, что фиксация инвентаря была недостаточно полной. Погребение 10 и, вероятно, 15 можно считать погребениями литейщиц. По наблюдениям Л.А. Голубевой, погребения женщин-литейщиц известны в памятниках последней четверти 1 тыс. н.э. у всех финских народов Поволжья [Голубева Л.А., 1984. С. 75-89]. С Сарским городищем связан еще один необычный археологический памятник, получивший название Сарское 2 [Леонтьев А.Е., 1988. С. 14-16]. Это остатки сезонного лагеря, располагавшегося в 150-200 м от городищенского посада на выступе террасы противоположного левого берега р. Сары (рис. 38, 1). Общая площадь лагеря невелика - около 300 кв. м. Слабый песчанистый культурный слой имел толщину до 0,25 м и был полностью переотложенным. По скоплению находок и большей интенсивности отложений можно предполагать существование одной-двух построек. Многочисленные столбовые ямы, в расположении которых нет какой-либо системы, показывают, что речь может идти лишь о каких-то временных сооружениях типа навеса, шатра и т.п. В зоне культурного слоя не было долговременных кострищ или очагов. Очаг, однако, существовал, но за пределами основных отложений, в 7 м к югу, на оконечности мыса. Он представлял собой округлую в плане чашеобразную выемку диаметром 2 м и глубиной до 0,38 м, заполненную лежащими в 2-3 ряда камнями. По дну шла прослойка прокаленного грунта. Поблизости обнаружен железный стержень и ромбовидный наконечник стрелы. Выбросов камней, золы и угля рядом нет, так же как и следов какого-либо строения. Интересно, что для очага был выбран суглинистый участок, в то время как сам лагерь был поставлен на песке - естественное расположение для всех недолговременных стоянок начиная с эпохи неолита до современности. // (С.99)

Рис. 38. Сезонный лагерь (Сарское 2). 1 - территория распространения культурного слоя; 2 - очаг.

Приведенные наблюдения определенно указывают на то, что лагерь вряд ли существовал более одного летнего сезона (рис. 38, 77). Своеобразен состав находок на территории лагеря. Необычно мало керамики, представленной мелкими фрагментами лепных сосудов грубой работы. Не найдены такие обычные для поселений предметы, как пряслица. Нет следов производственной деятельности: отсутствуют орудия труда и характерные отходы вроде шлаков, металлического лома и т.п. Зато собрана представительная коллекция предметов военного снаряжения: 17 наконечников стрел разных типов (рис. 39, 1-11), 6 панцирных пластин (рис. 40, 8-12), 2 кольчужных колечка, ножи (рис. 40, 21), наконечник ножен боевого ножа (рис. 40, 13), рогатина (рис. 39, 12), подвеска к рукояти плети (рис. 40, 18), часть стремени, детали поясного набора (рис. 40, 6,7,23). Найдены и другие вещи, обычные для мужского инвентаря: фитильные трубки, одна из которых медная (рис. 40, 19,20), 3 оселка (рис. 40, 25), 2 весовые гирьки (рис. 40, 14-15), а также части призматического замка (рис. 40, 16,17). Украшения единичны: две стеклянные бусины синего цвета, обломок бронзового бубенчика (?), часть бронзового неорнаментированного пластинчатого браслета (?) и трапециевидная подвеска (рис. 40, 1-5). Помимо вещей найдены три серебряные монеты: подражание дирхему второй // (С.100).

Рис. 39.

половины IX в.; 1/4 дирхема 199 г.х. (811/812 гг.); дирхем (Саманиды, Исмаил ибн Ахмед) 290 г.х. (902/903 г.) Наиболее вероятным временем попадания монет в слоя является начало Х в. Следует отметить, что на Сарском городище дирхемы чеканки позднее 912/913 гг. не встречены. Остальные находки не противоречат предложенной датировке. Трехлопастные наконечники стрел бытовали до середины Х в. [Медведев А.Ф., 1966. С. 58,59]. Второй половиной IX - началом Х в. датируется наконечник пояса (рис. 40, 6) [Плетнева С.А., 1981. Рис. 37, 92]. Прочие предметы, имея более широкий хроноло- // (С.101)

Рис. 40

гический диапазон бытования, вполне обычны для указанного времени. В целом археологический комплекс Сарского 2 лишен определенной этнической окраски. Керамика из-за фрагментарности и малочисленности неинформативна, можно лишь отметить, что фрагменты характерных для мери сосудов с ровной заглаженной поверхностью единичны. Определимых мерянских вещей в коллекции нет. Не свойственна для местных памятников и конструкция очага: обычные печи-каменки, в отличие от него, имеют прямоугольные очертания и не углублены в землю. Аналогичное наблюдение принадлежит Л.А. Голубевой. На поселении Крутик на р. Шексне несколько очагов сходного устройства группировалось в окраинной части поселения. Здесь же были найдены вещи иноземного происхождения [Голубева Л.А., Кочкуркина С. И.,

102

1991. С. 37, 38]. В обоих случаях, по-видимому, открыты простейшие по конструкции полевые универсальные кострища, известные у многих народов и по сей день. Широкое распространение имели и найденные на памятнике изделия. Панцирные нашивные пластины - наиболее ранняя находка этого рода на территории Северо-Восточной Руси - достаточно хорошо известный в свое время доспех [Кирпичников А.Н., 1971. С. 16]. Редкой находкой является наконечник ножен боевого ножа. Аналогичный по форме, но с другим орнаментом, известен в коллекции Сарского городища (рис. 48, 1). К тому же кругу европейских древностей, встречаемых и на территории Северной и Северо-Восточной Руси, принадлежат ланцетовидные наконечники стрел, детали рукояти плети, ножи с длинным черенком и уступом при переходе спинки клинка к черенку. Некоторые предметы связаны с финским миром Волги и Оки. Это фитильные трубки, поясная накладка, карабин. Аналогия рогатине, представляющей собою не что иное, как клинок ножа с втулкой для насадки на древко, известна лишь в одном из погребений мордовского Лядинского могильника (информация, любезно предоставленная Р.Ф. Ворониной). Довольно широкое распространение у финских племен имели трехлопастные наконечники стрел, мало известные в землях к западу и северу от Волги [Медведев А.Ф., 1966. С. 59; Розенфельдт И.Г., 1982. С. 127-128]. В истории Сарского городища возникновение и недолгое существование сезонной стоянки было лишь кратким эпизодом. Обитателями лагеря были скорее всего пришлые купцы или дружинники. Близость к основному поселению, отсутствие укреплений указывает на явную связь с городищем и мирный характер отношений. К племенной организации мери группа "гостей" скорее всего не принадлежала. Появление подобного лагеря буквально у подножия племенного центра является прямым подтверждением внешних связей мери.

(С.103)

Сарская коллекция находок из раскопок всех лет насчитывает около 2000 предметов. Рассматривается также инвентарь из погребений могильника, т.к. его связь с городищем неоспорима. Орудия труда, оружие, предметы быта Ножи. Это одна из наиболее распространенных категорий археологических находок. Всего в коллекции насчитывается 185 ножей. Из них 159 по внешним признакам могут быть соотнесены к древностям конца VII - начала XI в. Остальные либо неопределимы из-за плохой сохранности, либо принадлежат более позднему времени, когда на месте Сарского городища существовал феодальный замок. Классификации ножей Сарского городища посвящена специальная статья [Леонтьев А.Е., 1976. С. 33-45], поэтому далее приводятся лишь основные результаты и выводы исследования, дополненные новыми данными. Классификация проведена по морфологическим признакам с проверкой полученных результатов путем сопоставления 103 с данными металлографического анализа. По относительному положению черенка и спинки клинка и способу их соединения все ножи Сарского городища могут быть разделены на три отдела. Как показывает анализ, такое разделение в целом соответствует действительно существовавшим разновидностям ножей. Количественное соотношение различных типов приведено в табл. 4. Отдел 1. Ножи, у которых черенки продолжают линию обушка (спинки) (рис. 41, 1-5). По пропорциональному соотношению частей орудия выделяются два типа. Тип 1 (наиболее распространенный). Ножи с коротким, чаще всего округленным на конце черенком. Спинка прямая, иногда плавно приспущена к острию. По размерам и некоторым деталям орудия этого типа делятся на четыре вида. Вид 1 (рис. 41, /) - самый массовый. Наиболее явно выражены характерные черты типа 1. Размеры -от 12 до 21 см. Вид 2 (рис. 41, 2). Отличается от предыдущего меньшими размерами и несколько иными пропорциями - большей относительной длиной черенка. Вид 3 (рис. 41, 3). Крупные, размером 21-25 см, ножи с расширенным к острию // (С.104) клинком. У двух экземпляров отмечено также утолщение спинки около острия. Толщина обушка достигает 0,6 см, в то время как у остальных видов - лишь 0,4 см. Вид 4 (рис. 41, 4). Отличается от вида 1 только более вытянутым относительно всей длины орудия, узким черенком. Это нельзя объяснить сработанностью лезвия, т.к. известны образцы хорошей сохранности. Тип 2 (рис. 41, 5). Два экземпляра, один из которых найден в слое посада. Лезвие плавно переходит в широкий, тупой на конце черенок. Уступа между частями орудия нет ни со стороны спинки, ни со стороны режущей кромки, что нельзя объяснить сработанностью лезвия: исследование структуры подтвердило полную сохранность клинка. Общая длина ножа 10,2 см. На первый взгляд, он напоминает незаконченный образец типа 1 (вид 2), однако данные металлографического анализа подтверждают самостоятельность формы (см. ниже). Отдел II. Ножи с черенком, расположенным ниже обушка, и уступом между ними. Включает два типа. Тип 1 (рис. 41, 6). Отличается "угловатостью" силуэта. Переход от клинка к черенку резко акцентирован: линия уступа перпендикулярна черенку. Спинка ножа прямая, обычно скошена к острию. Все сарские экземпляры, равно как и большинство аналогий с других памятников, имеют характерный массивный черенок. Если у ножей типа 2 отдела II ширина основания черенка колеблется в пределах 0,6-1,1 см (у большинства - от 0,7 до 0,9 см), то у типа II, 1 она равна 1,3-1,6 см *. Как особую форму такие ножи выделяла Я. В. Станкевич, отмечая их расширенную среднюю часть [Станкевич Я.В., 1953. С. 200-201. Рис. 5, 3]. Видимо, за этим типом можно закрепить название "широкосерединные", отражающее основной признак формы. По характеру соединения черенка с лезвием (уступ образует прямой угол) ножи типа 1, 1 сходны с поздними, бытующими в XII в. орудиями, однако последние отличаются иными пропорциями: коротким черенком и широким тонким клинком. Тип 2 (рис. 41, 7). Уступ меньше и не всегда столь ярко выражен, как у ножей типа II, 1. Черенок длинный, узкий, симметричен оси ножа. Спинка прямая, на конце плавно приспущена к острию (это видно у целых экземпляров). Обычно в качестве одного из ведущих признаков называют толстую спинку ножа (до 0,67 см), из-за чего лезвие в сечении имело клинообразную форму. Это позволяет отличить ножи типа II, 2 от более поздних орудий, у которых клинок тоньше. В то же время обушки ножей типов 1, 1 и II, 1 бывают не менее массивными. В целом форма II, 2 описана Б.А. Колчиным при рассмотрении ранних новгородских ножей и как особый тип выделена многими авторами [Колчин Б.А., 1959. С. 48; Минасян Р.С., 1980. С. 68-74; Хомутова Л.С., 1984. С. 200]. Отдел III. Ножи с плавным переходом от спинки к расположенному ниже черенку. В материалах Сарского городища представлен одним типом. Тип 1 (рис. 41, 8). Кроме основного признака - отсутствия уступа между обушком и черенком - ножи типа III, 1 по всем данным сходны с формой II, 2. Разновид-

* Помимо ножей Сарского городища, измерено 200 экземпляров типа II, 2 из других памятников, а также все известные аналогии типу II, 1.

(С.105) ностью является образец, у которого черенок находится выше осевой линии клинка (1 экз.).

Таблица 4. Соотношение типов ножей в коллекции Сарского городища и могильника

Как видно из табл. 4, ведущими являются формы I, 1 и II, 2. Неслучайность выделения основных типов подтверждается исследованием пропорций орудий с учетом всей совокупности материала. Для типа 1 отдела 1 (виды 1-3) свойствен короткий черенок (менее половины длины клинка), для всех типов отделов II и III - длинный (более половины длины клинка)*. Это заключение позволяет сделать вывод о том, что ножам каждой из отмеченных групп соответствует особый, лишь им присущий способ закрепления орудия в рукояти: в первом случае (отдел I) она лишь насаживалась на черенок, во втором (отделы II и III) железный стержень проходил ручку насквозь. Хорошо сохранившиеся экземпляры типа II, 1 имеют сплющенный, загнутый на конце черенок, выходящий на тыльную сторону рукоятки. У других ножей такого способа закрепления не отмечено. В настоящее время имеются данные о структурных схемах 26 образцов из коллекции Сарского городища (рис. 41а). Из них четыре анализа проведено и опубликовано Б.А. Колчиным [Колчин Б.А., 1953. С. 222, 226. Рис. 34, 47,50]. Серия из 16 орудий исследована Н.В. Рындиной в Лаборатории структурного анализа при кафедре археологии МГУ. Шесть ножей из материалов раскопок 1973 г. изучены Л.С. Хомутовой в Лаборатории ИА РАН. Для ножей типа 1, 1 (виды 1-2) характерна отковка клинка из железа со следами естественной неравномерной науглероженности (8 образцов из 9 исследованных). В трех случаях при этом отмечены следы последующей закалки. Только один экземпляр

* Отклонение от общих норм зафиксировано лишь у ножей вида 2 типа 1, 1: при их небольших размерах более короткий черенок не давал бы надежного закрепления в рукояти.

(С.106) Рис. 41а. Технологические схемы ножей Сарского городища.

вида I, 1,1 из слоя селища выполнен в необычной для ножей этого типа технике пятислойного пакета. Но мастер определенно не был знаком с тонкостями работы: на рабочую часть в результате вышло железо вместо стали, а сварка полос проведена грубо и неумело. Клинок одного ножа вида I, 1,3 подвергнут поверхностной цементации. У второго экземпляра этого вида обнаружена торцевая наварка лезвия. В этом случае допущен производственный брак: вместо стали наварено железо [Колчин Б.А., 1953. С. 226]. Исследованные клинки двух образцов вида 1, 1,4 оказались сварными. Один, найденный в верхней части культурного слоя посада вместе с описанным выше образцом вида I, 1,1, также оказался пятислойным. Вновь сварка проведена грубо и с ошибками: на рабочую часть вышло железо. Стратиграфическое положение и сходство технических характеристик позволяет считать оба ножа изделиями одного мастера. Клинок второго ножа вида 4 - трехслойный со стальной срединной полосой - также не отличается качеством выделки: сварочные швы грязные, зоны железа с многочисленными шлаковыми включениями. Еще один экземпляр из слоя селища имеет торцевую наварку стального лезвия с последующей закалкой (отпуском) (рис. 41а). И этот опыт нельзя признать удачным: необходимый режим работы не был выдержан, сварка мастеру явно не удалась. Тип ножа точно установить нельзя - сохранилась лишь часть клинка, но по характерному легкому изгибу спинки ближе к черенку можно предполагать, что он относится к типу 1,1.

(С.107) Очевидно, экземпляры типа 1, 1 со сварными клинками следует рассматривать как попытку подражания технике изготовления орудий отдела II. Традиционность изготовления цельножелезных ножей этой формы подтверждается металлографическими анализами других орудий - кельтов (см. ниже). Клинки двух исследованных ножей типа 1, 2 - сварные. Один, найденный на посаде, выполнен в технике трехслойного пакета, с качественной сталью средней полосы и тонкими чистыми сварными швами. Структура второго клинка необычна: в железную основу вварена клинообразная стальная полоса, лезвие дополнительно закалено. Кузнечная работа исполнена со знанием дела. Для ножей отдела II свойственно трехслойное строение клинка: стальная сердцевина с зонами железа по бокам. Исключение составляют лишь два экземпляра типа II, 2, откованные из железа со следами естественной неравномерной науглероженности. Семь ножей (типа 1, 2) после изготовления были закалены, два после ковки термической обработки не прошли. Образец типа III,1 также сделан методом пакетной сварки и при окончательной обработке закален. Как показали результаты анализов, основным формам ножей соответствует определенная технология их изготовления. Цельножелезные клинки обычны для типа 1, 1, трехслойные - для ножей отделов II и III. Зафиксированные исключения, связанные с нарушениями технологии изготовления, лишь подтверждают приведенный вывод, т.к. свидетельствуют о попытке мастеров копировать несвойственные им приемы изготовления (трехслойный пакет) или подражать новой для них форме изделия (цельножелезные ножи типа II, 2). Аналогичные выводы были получены Л.С. Хомутовой при исследовании тех же типов ножей из коллекции поселения Крутик (Городище) в нижнем течении р. Шексны [Хомутова Л.С., 1984. С. 200]. Малый объем серии анализов не позволяет установить, насколько сварные схемы клинков характерны для типов I, 1 (вид 4) и III, 1. Орудия типа 1, 1 (видов 1-3) - наиболее распространенные на Сарском городище - безусловно являются местными, мерянскими. Они генетически связаны с горбатыми ножами раннего железного века. Наиболее распространены ножи видов 1 и 2, реже встречается вид 3. В древнерусских памятниках ножи отдела I встречаются как исключение, в незначительном количестве [Леонтьев А.Е., 1976. С. 39, 40; Розенфельдт И.Г., 1982. С. 149-150]. Металлографический анализ многочисленных образцов из различных финно-угорских памятников указывает на существование традиционных приемов изготовления орудий: как и у сарских ножей, большинство их клинков цельножелезные, при их окончательной обработке применялись закалка и цементация [Вознесенская Г.А., 1970. С. 192-196; Хомутова Л.С., 1981]. Ножи вида I, 1,4 представляют собой позднюю модификацию вида I, 1,1 и, как видно из материалов посада, некоторое время сосуществуют с ними. Появление этой разновидности орудий можно отнести ко второй половине Х в. (находки в слое посада). Известны они и в поздних комплексах муромского Подболотьевского могильника.

(С.108) Наиболее поздние аналогии происходят из кургана 10 Первого Пекшинского могильника в районе Ярославля (середина ХI-ХII в.) и с Брюховского селища ХI-ХII вв. (Галичский р-н Костромской обл.). В Костромских курганах XII в. они представлены единичными образцами, свидетельствующими об устойчивости прежних традиций [Леонтьев А.Е., 1976. С. 40, 41]. Орудия типа 1, 2 вряд ли представляют собой самостоятельную, исторически сложившуюся форму. Немногочисленные аналогии известны в древнерусских памятниках Х в. [Леонтьев А.Е., 1976. С. 41]. По технике изготовления эти ножи ближе к изделиям отдела II. По находке в культурном слое посада сарские экземпляры следует датировать второй половиной Х - началом XI в. Орудия типа II, 1 - широкосерединные - самые ранние среди ножей отдела II. Наиболее точную дату дают староладожские находки: такие ножи встречены исключительно в слое ЕЗ (вторая половина VIII - 30-е гг. IX в. [Рябинин Е.А., 1986а. С. 62. Рис. 24, 10; ОИПК. №№ Л-1196, ЛС-1975, ЛДГ-432]), где они являются наиболее массовой формой орудий. Металлографический анализ ранних староладожских ножей доказал преимущественное распространение той же трехслойной структуры клинка [Хомутова Л.С., 1984. С. 208]. Датировке староладожских образцов не противоречат редкие известные находки на других памятниках Северной Руси, а также в Эстонии, Латвии, Финляндии, Скандинавии [Леонтьев А.Е., 1976. С. 42; Носов Е.Н., 1976. С. 79. Рис. 2, 17]. Ареал орудий указывает на их явную связь с бассейном Балтики. За пределами Северной Руси нам известна лишь одна находка, происходящая с городища YIII-Х вв. у д. Попово на р. Унже (Костромская обл.). Но попадание этого ножа к обитателям финской "глубинки" скорее всего было делом случая. Хронологически форма II, 1 предшествует типу II, 2 и, возможно, некоторое время сосуществует с ней. Ножи типа II, 2 в IХ-ХI вв. были распространены едва ли не повсеместно на Руси, в странах Прибалтики и Скандинавии. Многочисленные металлографические анализы подтверждают характерность для них трехслойной структуры клинка. Наиболее ранние древнерусские датированные образцы происходят из Старой Ладоги (горизонт Е2 - IX в.). В Ростовской земле ножи этой формы в массовом количестве появляются в Х в. и известны в основном из погребальных комплексов Ярославских и Владимирских курганов. В поздний период существования Сарского городища трехслойные клинки использовались жителями наравне с традиционными ножами типа I, 1 (находки в слое посада). Орудия типа III, 1 встречаются в тех же памятниках, что и форма II, 2, но значительно реже. Из территориально и хронологически близких Сарскому городищу памятников отдельные экземпляры таких ножей содержали Владимирские и Ярославские курганы [Леонтьев А.Е., 1976. С. 43]. Орудия малых размеров сходны с типом I, 2, но отличаются более тонким черенком. Датированной аналогией сарским образцам является нож, найденный в Новгороде в слоях первой четверти XI в. [Колчин Б.А., 1959. С. 53. Рис. 41, 1]. Отсутствие уступа между обушком и черенком в некоторых случаях можно объяснить небрежностью работы. Фактически это образцы типа II, 2, // (С.109) отнесенные по формальным признакам к другому отделу. Обычно ножи, найденные на каком-либо поселении, считаются местными изделиями. Для Сарского городища такими орудиями, бесспорно, являются ножи типа I, 1, сохраняющие традиционную древнюю форму и технологию производства. Они бытуют на протяжении всей истории поселения. Мерянские кузнецы знали способы закалки и цементации клинков, осваивали варку лезвий. Трудно, однако, предположить существование на городище других мастерских, изготовлявших те же орудия, но иной формы, в иной, не сравнимой по степени сложности технике. Дело не только в том, что на трехслойные ножи затрачивалось больше производственных операций, но и в уровне подготовки мастеров, в совершенстве овладевших такими тонкими приемами, как получение качественной стали и сварка нескольких металлических полос. Отсюда следует вывод, что единичные экземпляры типа II, 1, видимо, попали на поселение вместе со своими иноплеменными хозяевами где-то в конце VIII - начале IX в. (тоже, судя по всему, с Северо-Запада). Именно этот период становления международных связей мери отличает серия находок иноземных предметов. Как уже отмечалось, ножи типов II, 2 и III, 2 прочно входят в обиход жителей Залесской земли в Х в. Усвоение новых форм орудий, знакомство с более совершенной технологией кузнечного дела - одно из свидетельств начавшихся изменений в традиционной культуре мери.

Всего в коллекции Сарского городища насчитывалось 80 наконечников стрел из раскопок разных лет. Из них сохранилось 66 экземпляров. Наконечники отличаются большим разнообразием форм. А.Ф. Медведевым сарские стрелы отнесены к 11 типам [Медведев А.Ф., 1966. С. 57, 59, 64, 65, 68, 73, 74, 77, 80]. Более подробное знакомство с материалом позволяет несколько уточнить и дополнить эту классификацию. На памятнике найдены стрелы 14 типов, отраженных в классификации А.Ф. Медведева (рис. 42). В то же время отмеченный исследователями тип 75 (ланцетовидные трехгранные наконечники) среди сарских находок не известен, равно как и ромбовидный наконечник т.н. "гнездовского типа" (тип 41); единственный экземпляр, упоминаемый А.Ф. Медведевым, восстановлен, очевидно, по не совсем ясному описанию Д.Н.Эдинга [Эдинг Д.Н„ 1928. С. 56, 57]. С учетом этих изменений классификация стрел Сарского городища представлена в табл. 5. Ведущими формами являются типы 46 и 62 - ромбовидные "новгородского типа" и ланцетовидные. По данным А.Ф. Медведева, типы 3, 15, 46, 61 и 71 относятся к формам, традиционно принятым у финно-угорских племен Поволжья и, очевидно, найденные на Сарском городище наконечники этих типов были изготовлены местными, мерянскими кузнецами. Другую группу составляли типы 39, 62, 63, 77, 79 - ланцетовидные и генетически близкие им. Эти формы хорошо известны в древнерусских памятниках IX, Х (преимущественно) и начала XI в. Для жителей Сарского городища ланцетовидная форма наконечников - несомненно заимствованная. Наконец, третью группу образуют наконечники типов 44, 57, 80, 95, топография находок которых и сравнительная малочисленность аналогий не дают оснований для определения их // (С.110)

Таблица 5. Типы наконечников стрел Сарского городища.

происхождения. В целом анализ наконечников стрел дает картину, сходную с результатами, полученными при исследовании ножей: среди местных, исстари известных образцов оружия появляются новые формы, которые с течением времени становятся очень распространенными. Структура металла одного из наконечников типа 46 исследована Б.А. Колчиным. Он оказался цельножелезным [Колчин Б.А., 1953. С. 144. Рис. 113, 10]. Остро-

(С.111) Рис. 42. Типы наконечников стрел Сарского городища (по А.Ф.Медведеву)

(С.112) Рис. 43. Наконечники стрел (1-4, 6-23, 25-28), сулицы (5) и копья (24) Сарского городища.

(С.113) листный наконечник типа 61 из слоя посада откован из вторичного металла или отходов производства.

Всего в коллекции насчитывалось 26 экземпляров. Большинство находок происходит с территории могильника. К находкам на поселении с уверенностью можно относить лишь 10 экземпляров.

Таблица 6. Наконечники копий Сарского городища (по классификации А.Н.Кирпичникова).

(С.114) 15 наконечников классифицированы А.Н. Кирпичниковым [Кирпичников А.Н., 1966. Вып. II. С. 70, 72]. Рассмотрение всей коллекции находок дает возможность несколько уточнить и дополнить эту сводку (табл. 6). В таблице учтены 23 экземпляра из 26. Все они (кроме № 20 из Ярославского музея) хранятся в Ростовском музее. Три наконечника утрачены. Тип 1. Ланцетовидные наконечники копий. Все найдены на территории поселения. Принадлежат к двум разновидностям - с коротким пером (2 экз.; рис. 46, 4,9) и с длинным (1 экз.). Первые можно отнести к изделиям местных мастеров. Подобные наконечники известны в небольшом числе в погребениях мордвы YII-IХ вв., мари и муромы IX - начала Х в. [Циркин А.В., 1984. С. 125, 126; Архипов Г.А., 1973. С. 50. Рис. 66, 6,7; Гришаков В.В., Зеленеев Ю.А., 1990. Рис. 12, 4]. Крупный наконечник № 2 выделяется своими размерами (рис. 45, 7). В древнерусских памятниках подобные встречены лишь трижды: два - в курганах Юго-Восточного Приладожья и один - в Шестовицких курганах. По-видимому, это изделие изготовлено в Скандинавии, где ланцетовидные наконечники крупных размеров не так редки. В грунтовых могильниках крупные ланцетовидные наконечники, явно привозные, встречены в хорошо датированных комплексах Х в. в погребении 4 Максимовского могильника (мурома) и погребении 1 Новленского могильника [Спицын А.А., 1901. С. 107; Макаренко Н.А., 1908. С. 15]. Этим же временем следует датировать сарский экземпляр, что не противоречит установленной А.Н. Кирпичниковым хронологии для копий типа 1 (900-1050 гг.) [Кирпичников А.Н., 1966. Т. II. С. 68-70, №№ 3,22,52]. Тип II. Ромбовидный наконечник (рис. 34, 8). Единственный экземпляр найден в погребении 6 Сарского могильника. А.Н. Кирпичников отмечает архаичность ромбовидных наконечников, которые, судя по находкам в Европе, относятся в основном к YI-YIII вв. [Кирпичников А.Н., 1966. Вып. II. С. 12]. Опубликованные наконечники этого типа IX-Х вв. отличаются большей плавностью линий и сравнительно узким пером, что сближает их по очертаниям с типами I и (отчасти) IIIа. Наконечник, аналогичный сарскому по размерам и форме, найден в Муроме (случайная находка) [Кирпичников А.Н. 1966. Вып. II. С. 52. № 63]. Его датировка в рамках IХ-Х вв., предложенная А.Н. Кирпичниковым, исходя из указанных выше данных, не представляется обоснованной. В Шатрищенском могильнике такой же наконечник обнаружен в погребении 40. Автор раскопок, опираясь на данные А.Н. Кирпичникова, считает возможным датировать его YI-YIII вв., что соответствует общей датировке могильника. [Кравченко Т.А., 1974. С. 141. Рис. 18, 2]. В мордовских древностях такие наконечники распространяются с VIII в. (тип II, 1 по А.В. Циркину) [Циркин А.В., 1984. С. 126. Рис. 3, 4]. Приведенные сведения позволяют датировать сарский экземпляр временем не позднее VIII в. Этому не противоречит находка в том же погребении ранней формы удил VIII-IX вв. (см. ниже). Тип III. Наконечники удлиненно-ромбовидной формы (рис. 44, 7,11). Известно 7 экземпляров, найденных как на поселении, так и в могильнике (2 экз.). Копья этой формы были широко распространены во всей средневековой Европе. Следует отметить особенную "пламевидность" пера четырех сарских наконечников (рис. 44, 8-10). Если

(С.115) Рис. 44. Наконечники копий Сарского городища.

(С.116) Рис. 45. Проушные топоры (1-3, 5, 6, 8) и наконечники копий (4, 7, 9) Сарского городища.

(С.117) принять гипотезу о самостоятельности пламевидных форм, то их нужно отнести к древностям конца VII - начала IX в. [Кирпичников А.Н., 1966. Вып. II. С. 12, 13; Шитов В.Н., 1977. С. 116]. В Безводнинском могильнике такие наконечники относятся к четвертой стадии (конец VII - первая половина VIII в.) [Краснов Ю.А., 1980. С. 75,98,104]. Тип IIIа. Отличается от вышеописанного своими пропорциями (рис. 44, 12,13). Из 7 сарских экземпляров 6 происходят с поселения и 2 - из могильника. Форма, безусловно, местная, хорошо известная в древностях восточных финнов конца 1 тыс. н.э. Подавляющее число наконечников IХ-Х вв. этого типа найдено в грунтовых могильниках мери, мари, муромы и во Владимирских курганах [Архипов Г.А., 1973. С. 48, 49. Рис. 65]. Тип IIIб (рис. 44, 1.3). Представлен двумя экземплярами. Так же, как и предыдущий тип, местного происхождения. Ареал полностью совпадает с районом распространения типа IIIа. Для периода IX - начала XI в. выделен А.Н. Кирпичниковым на основе формальных признаков (угол изгиба лезвия и пр.) [Кирпичников А.Н., 1966. Вып. II. С. 14]. Однако по своим пропорциям подобные наконечники ближе к образцам типа IIIа, нежели к изящным древнерусским копьям типа III, более позднего времени. Экземпляры IХ-Х вв. вряд ли можно рассматривать как самостоятельный, исторически сложившийся тип. Правильнее было бы считать их модификацией типа IIIа. Тип VII (рис. 44, 4-6). Двушипные втульчатые наконечники. Известны 3 экземпляра из культурного слоя городища. Это широко распространенная территориально и хронологически форма, представляющая собой, по-видимому, охотничье оружие населения городища. Часто встречается в финских грунтовых могильниках 1 тыс. н.э. [Циркин А.В., 1984. Рис. 3]. Подводя итоги рассмотрению коллекции наконечников копий, следует отметить, что данная категория оружия отличается устойчивой традиционностью типов. Помимо трех наконечников типа I и, возможно, нескольких экземпляров типа III, остальные имеют форму, которую можно считать традиционной для большинства, если не всех, финно-угорских племен Поволжья.

Таблица 7 Сулицы из раскопок 1930 г.

(С.118) Рис. 46. Сарское городище. Наконечники сулиц (1-4) и топор типа "С".

(С.119) Рис. 47. Сарское городище. Предметы вооружения.

(С.120) На Сарском городище найдено 5 наконечников сулиц. Один из них (рис. 46, 1) происходит из раскопок П.С. Савельева (1854 г.), остальные - из раскопок 1930 г. Все наконечники черешковые. По форме относятся к III и IV типа (по классификации А.Н. Кирпичникова). Сулицу из раскопок 1854 г. А.Н. Кирпичников датирует Х в. [Кирпичников А.Н., 1966. Вып. II. С. 100]. Вероятнее всего, к этому времени относятся и остальные экземпляры. МЕЧ. Обнаружен на городище во время раскопок 1930 г. Впервые А.Н. Кирпичников опубликовал его как найденный в кургане в окрестностях Ростова и датировал Х-ХI вв. [Кирпичников А.Н., 1966. Вып. 1. С. 80]. Меч относится к типу Е, по классификации Я. Петерсена, но имеет ряд особенностей, отличающих его от большинства других образцов этого типа. Распространенная орнаментация навершия и перекрестия с помощью пропущенной в ячейки серебряной проволоки на сарском мече отсутствует. Нет и традиционного трехчастного деления навершия: в этом он сходен с мечом, найденным в Киеве [Кирпичников А.Н., 1966. Вып. 1. Рис. 6, 2]. Поле перекрестия и навершия инкрустировано вертикальными полосами бронзы, расположенными между ячеек. Отмечая простоту отделки, А.Н. Кирпичников был склонен предполагать местное происхождение меча. Однако при расчистке клинка на долу была обнаружена надпись "+LVNVECIT+", т.е. "Лун сделал", а на другой его стороне - клеймо в виде косого креста в обрамлении парных вертикальных черт (рис. 47, 7). А.Н. Кирпичников предположительно датировал меч концом Х в. [Кирпичников А.Н., Дубов И. В., 1982. С. 149-150]. Надпись уникальна - на других расчищенных европейских клинках подобные ни разу не встречены.

На Сарском городище найдено два наконечника ножен мечей и один - боевого ножа. Наконечник ножен меча бронзовый, прорезной, с двусторонним стилизованным изображением птицы (рис. 47, 3) происходит из раскопок 1854 г. Он относится к первой группе, по классификации Г.Ф. Корзухиной, и к типу 1, по классификации В.И. Кулакова, - т.е. к вещам, которые Г.Ф. Корзухина рассматривает как шведские изделия и датирует второй половиной Х - началом XI в. [Корзухина Г.Ф., 1950. С. 65. Табл. 1, 3-14]. Второй наконечник, вернее, нижняя часть кожаных ножен со следами бронзовой оковки, принадлежит однолеэвийному мечу (рис. 47, 5). Такое оружие известно по находкам в финских могильниках Кошибеевском, Борковском, Кузьминском, Хотимльском, Малышевском и др. [Дубынин А.Ф., А-1949. С. 60]. Датировка их широка: от середины 1 тыс. н.э. до Х-ХI вв. [Смирнов А.П., 1952. С. 118-124]. Возможно, частью подобного меча является обломок рукоятки (черенок), найденный на поселении (рис. 47, 4). Наконечник ножен боевого ножа (рис. 47, 1) происходит из раскопок 1854 г. Хранится в Государственном историческим музее [ГИМ. Хр. 121/24а. № 2645]. Прорезной крестообразный узор встречается на скандинавских вещах этой категории [Arbman Н. 1940. Та(. 6, 20].

На городище найдены часть кольчуги и навершие шлема. Кольчуга сохранилась // (С.121) очень плохо: скипелась в один ком, и детали ее конструкции проследить невозможно (рис. 47, 6). Исходя из общей хронологии памятника и датировки аналогичных находок в других местах, кольчуга может быть отнесена к IX-X вв. [Кирпичников А.Н., 1971. Кат., № 6]. Сарское городище - одно из четырех поселений этого времени на территории Древней Руси, где найдены остатки подобного доспеха. Навершие шлема представляет собой воронкообразную железную втулку высотой 5,7 см, по нижнему широкому краю которой сохранились следы заклепок, соединявших ее со шлемом (рис. 47, 2). Расширенная нижняя часть инкрустирована бронзовым пояском. Навершие, по всем признакам, принадлежит шлему типа II, по классификации А.Н. Кирпичникова (сферо-коническому), и на основании аналогий (Черная Могила, Гнездово) датируется Х в. [Кирпичников А.Н., 1971. Табл. X, 23]. Особенностями сарского экземпляра являются ровный, без выступов, нижний край и инкрустированный поясок. На поселениях Х в. это единственная известная находка, остальные встречены в погребениях. ТОПОРЫ. На Сарском городище представлены двумя группами - проушными и втульчатыми. Проушные топоры (табл. 8). Всего известно 9 экземпляров. Все они найдены на территории поселения. Таблица 8 Проушные топоры Сарского городища (типы по А.Н. Кирпичникову) К боевым относятся экземпляры типов II, III, VI. Остальные - рабочие, точнее универсальные. Большинство сарских образцов, по данным А.Н. Кирпичникова, датируются концом Х - началом XI в. [Кирпичников А.Н., 1966. Вып. II. С. 26-46]. Собственно мерянскими являются орудия типа VIII, часто встречающиеся в комплексах YII-Х вв. финских могильников [Архипов Г.А., 1973. С. 43, 44]. Орудия других типов появляются в быту финских племен только в древнерусское время. Наиболее ранним в сарской коллекции является один из рабочих топоров типа V (рис. 46, 5) скандинавского происхождения. Топор относится к разновидности типа // (С.122) "С", по классификации Я. Петерсена. На территории Финляндии, где, по сводке Е. Кивикоски, насчитывалось 18 экземпляров этого типа, происходящих из памятников северной части страны и Аландских островов, они датируются временем, предшествующим эпохе викингов [Kivikoski Е., 1973. 8. 86. АЬЬ. 617]. Погребение в Северной Швеции, где найдена точная аналогия сарскому топору, относится к "поздневендельскому или раннему периоду викингов" [Serning I., 1960. 8. 167. Таf. 16, 4]. Топор типа "С", но несколько иной формы, встречен в Старой Ладоге в слое Е, [ГЭ, ОИПК. № ЛС-1360]. Однако существуют топоры этого типа, относящиеся к более позднему времени. Так, в могильнике Бирка такое орудие найдено в одном комплексе с черепаховидной фибулой типа 55, по Я. Петерсену, датирующейся концом Х - началом XI в. [Arbman Н., 1940. Таf 14, 1. Gг. 865]. На территории Эстонии один экземпляр найден в погребении, которое, судя по находке в нем германских монет, относится к XI в. [Schmidehelm М., 1928. 8. 640. АЬЬ. 9]. Наблюдения над материалами из Эстонии, где имеется богатая коллекция орудий этой формы из разновременных памятников, позволяют наметить основную линию эволюции типа. Ранние экземпляры отличаются длинной, сравнительно узкой лопастью и акцентированным выступом обуха. Позднее лопасть становится короче и шире, появляется косой срез ее нижней кромки. Обушной выступ выделяется не столь четко и в конце концов совсем исчезает. Исходя из отмеченных признаков, топор с Сарского городища следует отнести к числу ранних экземпляров этого типа и на основании приведенных выше аналогий датировать с достаточной долей уверенности концом VIII - началом IX в. Находки Сарского топора типа "С" и некоторых других предметов этого времени являются свидетельством ранних международных контактов ростовской мери. Орудия типа "С" на Руси и близлежащих территориях широкого распространения не имели. Кроме упомянутых экземпляров из Старой Ладоги и Эстонии отдельные топоры найдены в муромском Малышевском могильнике, марийском Веселовском могильнике, на городище Супруты (р. Упа, Тульская обл.), в Приладожье (устье р. Паши, курган 7, погребение 1), во Владимирских курганах [Леонтьев А.Е., 1981. С. 146].

Из 15 известных экземпляров 2 найдены на поселении, остальные - на территории могильника. До сих пор не разработана подробная типология кельтов, столь часто встречающихся в памятниках железного века на Оке и Волге. В этом отношении представляет интерес работа М.Ф. Жиганова, предложившего использовать для классификации три признака: массу топора, угол между осями втулки и бойка и соотношение размеров втулки и бойка [Жиганов М.Ф., 1963. С. 9-11]. При учете датированных находок двух мордовских могильников YII-Х вв. (Старшего Торбеевского и "Зари") им получены следующие результаты. Развитие орудий идет по пути увеличения их размеров и угла между осями втулки и бойка. Меняется также и соотношение длин втулки и лезвия. В YII-YIII вв. длина топора обычно не превышала 18 см, угол колебался в пределах 3-6° . Втулка, как правило, была немногим короче лезвия (составляла более 1/3 длины орудия). В IХ-Х вв. параметры изменились: общие размеры достигают в среднем 20 см (иногда больше), угол в некоторых случаях - 9-10° . Относительно более короткой стала втулка (менее 1/3 общей длины). В материалах Лядинского могильника Х-ХI вв. исследователем

(С.123) Рис. 48. Топоры - кельты.

(С.124) отмечены кельты с углом до 25° . Выявленные М.Ф. Жигановым элементы являются значимыми в свете данных теоретических разработок о кпд рубящих орудий. Коэффициент повышается и от увеличения веса топора, и от изменения угла рабочей кромки (лезвия) по отношению к объекту действия [Желиговский В.А., 1936]. Уменьшение втулки способствует перенесению центра тяжести к лезвию, что снижает отдачу в руку, неизбежную при работе с орудиями на прямых рукоятках [Левашова В.П., 1956. С. 44-46]. Предложенная методика применена и при исследовании сарских образцов. Результаты приведены в табл. 9.

Таблица 9 Сравнительные параметры сарских топоров-кельтов

Данные таблицы показывают, что увеличению размеров орудий не всегда соответствует повышение угла между осями втулки и лезвия, не наблюдается также строгой зависимости между общими размерами кельтов и относительной длиной втулки. Однако тенденция к взаимосвязи указанных параметров несомненна, что подтверждает правильность выводов М.Ф. Жиганова. Исключения, видимо, объясняются тем, что размеры кельтов и их форма зависят не только от датировки, но и от различного функционального назначения (лесорубные, плотничьи, столярные). Если опираться на изложенные выше результаты исследования М.Ф. Жиганова, то большинство сарских кельтов следует отнести к IХ-Х вв. Так, кельт, найденный в // (С.125) погребении 6 Сарского могильника, относится к наиболее совершенным по форме орудиям. Тем не менее захоронение по общему комплексу находок (удила, ромбовидный наконечник копья) датируется концом YII-YIII вв. По-видимому, не имея достаточных данных о стратиграфических условиях находок, следует признать, что кельты использовались на протяжении всей истории поселения. Подобный вывод подтверждается общей хронологией этого типа орудий у других финно-угорских племен [Архипов Г.А., 1973. С. 43]. Три крупных кельта (рис. 48, 5,9) имеют следы особой обработки по обеим сторонам лезвия в виде многочисленных мелких насечек, сделанных зубилом. Аналогичные следы известны на кельтах Лядинского [Ястребов А.Н., 1893] и поздних погребений Подболотьевского и Хотимльского могильников [Дубынин А.Ф., А-1945. С. 87-100. Погр. 2], относящихся ко времени не ранее Х в. Смысл подобной обработки неясен. Однако такая традиция имеет глубокие корни: насечки имеются на лезвиях проушных топоров мазунинской культуры в Прикамье [Иванов В.А., 1984. С. 28. Рис. 11, 1,4-7]. Исследована структура металла двух орудий. Они были изготовлены из железа с естественной черновой науглероженностью и термической обработке не подвергались. Кузнечная работа очень тщательная. Сначала было отформовано лезвие; втулка первоначально раскована веером, а затем свернута на оправке и сварена. О качестве сварки говорит то, что шов можно разглядеть с трудом. Особое внимание при ковке было уделено лезвию. Техника обработки металла и характерные черты используемого железа (естественная или горновая науглероженность) говорят о тех же кузнечных традициях, в которых выполнено большинство ножей типа I, 1. Из всех разновидностей топоров к местным, мерянским по происхождению, относятся узколеэвийные проушные топоры типа VIII и кельты. Это наиболее распространенные формы у финских племен Оки и Волги в YIII-XI вв. Остальные типы проушных топоров проникают в быт населения городища начиная с конца VIII - начала IX в. и получают в Х в. довольно широкое распространение.

В коллекции представлена серия инструментов, включающая почти все известные орудия литейщика, кузнеца, ювелира. К сожалению, не открыто ни одной постройки, которую можно было бы с уверенностью связывать с каким-либо из этих ремесел. Несколько обломков криц свидетельствуют о железоделательном производстве. Большие и малые клещи (4 экз.; рис. 49, 7,6), зубила (4 экз.; рис. 49, 9) составляют неотъемлемую часть инструментария кузнеца. В коллекции есть куски железных поковок различных размеров - заготовки для изготовления железных предметов (рис. 49, 11-14). На концах некоторых из них заметны следы зубила или больших клещей. Существование литейного производства цветных металлов подтверждается находками слитков олова (?), бронзы и серебра (рис. 50, 1,3,4,7-11) и литейных формочек. Всего их известно 7, из которых 6 найдены в погребениях могильника, а одна - на городище (рис. 50, 2,5,6). Формочки изготовлены из мягкого серого камня. Все двусторонние. Они относятся к хорошо известному типу и предназначены, как полага-

(С.126) Рис. 49. Сарское городище. Инструменты ремесленников.

(С.127) Рис. 50. Сарское городище. Предметы, связанные с литейным производством.

(С.128) Рис. 51. Сарское городище. Инструменты, предметы из железа.

(С.129) ют, для отливки мелких деталей бронзовых украшений. Кроме формочек найдены тигли и льячки. Тигли имеют пирамидальную форму: горловина в плане подтреугольных очертаний, стенки ребристые, дно острое (рис. 50, 19-22). Такие тигли использовались вплоть до конца существования поселения: их обломки найдены на посаде в слое второй половины Х - начала XI в. Льячки - ложковидной формы (рис. 50, 14-18). Некоторые имеют на ручке орнамент. Находки пинцета, ножниц по металлу, инструментов типа современных кернеров представляют орудия ювелира (рис. 49, 1,3-6,10). Ювелиру или кузнецу принадлежали небольшие наковальни (2 экз.) и молоточек (рис. 49, 2,15). Для обработки дерева использовались перовидное сверло, скобели (2 экз.), ложкарь (рис. 51, 1,8-10), рабочие топоры. Скорее всего в плотницком деле применяли железные клинья с втулкой для деревянной рукоятки (рис. 65, 13). Этот инструмент мог служить для раскалывания бревен. В литературе такие предметы традиционно рассматриваются как пешни - ломики для раскалывания льда. Универсальным орудием были шилья (рис. 62, 13). Не ясно назначение заостренных железных четырехгранных стержней с раскованным тыльным концом подтреугольной формы (4 экз.). Один из них обнаружен в могильнике. Такие предметы нечасто, но постоянно встречаются в памятниках финских племен VII - начала XI в. Л.А. Голубева отмечает 27 находок "инструментов-лопаточек" на территории веси, мери, муромы [Голубева Л.А., Кочкуркина С.И., 1991. С. 55-60].

На Сарском городище найдены серп и 5 кос. Серп в коллекции не сохранился, из кос только одну можно с уверенностью отнести к находкам в культурном слое (рис. 52, 4). По размерам и характеру изгиба лезвия она близка косам-горбушам позднедьяковских городищ [Краснов Ю.А., 1971. С. 127-128. Рис. 70, 3,4]. По классификации В.П. Левашовой, коса относится к типу новгородских [Левашова В.П., 1956. С. 90. Рис. 18]. Точная датировка орудия не определяется. Остальные косы (рис. 52, 1-3), судя по отрывочным данным полевой описи, могут не относиться к культурному слою поселения. Предметом, связанным со скотоводством, является железное ботало (рис. 65, 6). Во время раскопок Д.Н. Эдинга были найдены целый жерновой постав (известен в описании) и обломок жернова. Конструкция постава необычна. Вместо осевого (верхнего) отверстия нижний камень имеет конический выступ, служащий осью верхнему жернову. Сквозное отверстие верхнего жернова высверлено на конус с двух сторон (рис. 52, 5). Поставы подобной конструкции относятся, по классификации Р.С. Минасяна, к группе II (вариант Б) и характерны, по мнению автора, для Северной Европы [Минасян Р.С., 1978. С. 105]. Находки жерновов указанного типа известны всего в 5 пунктах Северной и Восточной Европы. На территории Руси датированные экземпляры происходят с селища Уэмень (одно из поселений Бежецкого Верха, летописная Змень) и из культурного слоя Белоозера. Дата узменского постава - Х в. [Леонтьев А.Е., 1979. С. 271-274]. Характерный нижний жернов из Белоозера найден в срубе 5 раскопа XXXII; дендродата постройки - 1221 г. [Голубева Л.А., 1973.

(С.130) Рис. 52. Сарское городище. Сельскохозяйственные орудия.

(С.131) С. 99,100]. Как видно из приведенных аналогий, датировать сарские жернова однозначно невозможно: они могут относиться как к эпохе мерянского поселения, так и ко времени существования феодального замка - концу XII - началу XV в. Думается, однако, что первое предположение более вероятно. Вопрос о происхождении конструкции поставов с коническим выступом-осью на нижнем камне пока остается открытым: материалов для его решения явно недостаточно. Можно лишь отметить, что большинство известных находок (кроме жернова из Хедебю) происходит из пунктов на территориях, принадлежавших в эпоху раннего средневековья финно-угорским племенам (Финляндия, Эстония, Белоозеро и Узмень, Сарское, Старая Рязань).

Многочисленны находки пряслиц. Всего в коллекциях из раскопок 1924-1930 и 1970-1973 гг. их насчитывается 73 экземпляра. Материалом для изготовления пряслиц служили глина (32 экз.), камень (песчаник и известняк - 16 экз.), шифер (21 экз.), головки трубчатых костей (5 экз.). Формы пряслиц Сарского городища в основных чертах охарактеризованы Д.Н. Эдингом при анализе материала раскопок 1924-1925 гг. По своим очертаниям они делятся на цилиндрические (рис. 53, 10,13-16,30,32,33), цилиндрические с округленными боками (бочонковидные - рис. 53, 9.11,12,17-19), усеченно-биконические (высокие и низкие - рис. 53, 7,8,20-23,25-27) и чечевицеобразные (рис. 53, 6,31). Все пряслица из головок костей имеют форму полушария (рис. 53, 1-3). Удалось собрать сведения о 72 образцах и классифицировать их в зависимости от материала и формы (табл. 10).

Таблица 10 Типы пряслиц, из коллекции Сарского городища. Примечание: 1 - цилиндрические; 2 - бочонковидные; 3 - усеченно-биконические; 4 - чечевицеоб- разные; 5 - бочонковидные с валиком (рис. 53, 24), 6 - полушарные.

Давнее утверждение Д.Н. Эдинга о том, что "в археологической литературе пряслицам отводилось слишком мало внимания, почему и сарский материал не может служить опорой для каких-либо заключений" [Эдинг Д.Н., 1928. С. 52], остается в силе и сейчас. Можно только добавить, что формы главных, каменных и костяных пряслиц встречаются в древностях финских племен Волго-Окского междуречья. Появление шиферных пряслиц на Верхней Волге относится ко второй половине Х в. Неко-

(С.132) Рис. 53. Сарское городище. Пряслица.

(С.133) корые из них, возможно, использовались не только по прямому назначению, но и в качестве бус [Розенфельдт Р.Л., 1964. С. 220-223; Мальм В.А., 1971. С. 203]. Большинство шиферных пряслиц имеет диаметр канала 0,8-1,1 см, что вполне соответствует данным Р.Л. Розенфельдта о преобладании в ранний период (Х-ХI вв.) пряслиц с отверстиями большего диаметра. Одно шиферное бочонковидное пряслице нестандартно по форме: в средней части боковой стенки выточен поясок (рис. 53, 24). Подражанием изделиям из шифера является глиняное пряслице усеченно-биконической формы (рис. 53, 8), отличающееся своими пропорциями от остальных экземпляров из глины. На 6 глиняных пряслицах имеется орнамент из точечных вдавлений (рис. 53, 31,32). Отдельными черточками помечены одно шиферное пряслице и одно глиняное (рис. 53, 10). Как показывают материалы раскопок посада, и в последний период жизни на поселении бытовали пряслица из всех материалов, кроме кости. Чаще, однако, встречаются глиняные.

На городище за время раскопок 1924-1930 и 1972-1973 гг. найдено 108 экземпляров. По принятой в описи Д.Н. Эдинга терминологии, их можно разделить на две группы. Группа 1 - оселки. Небольшие, до 16 см длиной точильные камни правильных очертаний, как правило, с отверстием для привешивания на одном конце (рис. 54, 2- 17). Группа 2 - бруски. Крупные, до 41 см длиной камни, зачастую не имеющие четкой формы и, как правило, без отверстий (рис. 54, 1,18-21). Для изготовления оселков использовались только мелкозернистые минералы; среди брусков встречаются сделанные из более грубых камней (песчаниковые). Точное количественное соотношение двух групп в коллекции определить невозможно из-за сильной сработанности или фрагментарности многих экземпляров, но их число примерно равно. Если в качестве брусков, как правило, использовались природные необработанные камни (их много в окрестностях: поселение стоит на моренной гряде), то оселкам обычно придавалась определенная форма. В коллекции имеется готовый экземпляр, еще не побывавший в работе (рис. 54, 10), и несколько недосверленных камней (рис. 54,6.13). Д.Н. Эдинг был склонен считать, основываясь на суммарной характеристике материала Владимирских курганов, данной А.А. Спицыным, что призматические оселки с отверстиями появляются в Х в. [Эдинг Д.Н., 1928. С. 50]. Думается, что это в принципе верно. В могильниках финно-угорских племен Поволжья с поздними погребениями IХ-ХI вв. точильные камни, как правило, не встречаются. Так, у марийцев точила найдены лишь в 11 погребениях трех могильников из восьми [Архипов Г.А., 1973. С. 60]. А в таких хорошо изученных могильниках мордвы и муромы, как Елизавет - Михайловский и Пановский, Подболотьевский и Максимовский, оселки не обнаружены. При общей черте погребальной обрядности всех финских племен - класть в могилу необходимые в жизни вещи - это означает малую потребность населения в специальном абразивном инструменте. Железные орудия, не обладающие твердостью стали, можно наточить или отбить с помощью любых камней. В то же время в курганных захоронениях IХ-ХI вв. оселки - предмет нередкий. Очевидно, точильные камни

(С.134) Рис. 54. Сарское городище. Точильные камни и оселки.

(С.135) Рис. 55. Сарское городище. Изделия из железа.

(С.136) Рис. 56. Сарское городище. Изделия из кости и рога.

(С.137) правильной формы с отверстиями, предназначенные для постоянного употребления, связаны с появлением трехслойных ножей, которые, как любое орудие со стальным лезвием, требовали обязательной правки. Появление оселков на Сарском городище приходится, видимо, на IX в., а массовое распространение - на Х в.

К ним относятся железные крючки (рис. 55, 3,4,6,7,9,10) и части составных острог (рис. 55, 8,11). Крупные крючья могли использоваться и для иных нужд.

Сохранились 7 костяных рукояток (рис. 56, 1-7). Три из них украшены традиционным геометрическим рисунком из заштрихованных треугольников, напоминающим орнамент на копоушках. Д.Н. Эдинг и Е.И. Горюнова относили костяные рукоятки к характерным предметам местного изготовления [Эдинг Д.Н., 1928. С. 43; Горюнова Е.И., 1961. С. 136,137]. Одна из орнаментированных рукояток имела сквозное отверстие и, видимо, предназначалась для ножа с длинным черенком, что подтверждает распространение новых форм орудий у мери. Орнаментированы также обточенный лосиный рог и костяной стержень (рис. 56, 11,18). Набор костяных орудий в целом типичен для средневековых поселений. Сохранились два наконечника стрел, один из которых, видимо, более древний (рис. 56, б), имеет аналогии в памятниках железного века [Смирнов К.А., 1974. С. 31]. Второй - возможное подражание железному ланцетовидному наконечнику (рис. 56, 9). Среди инструментов - проколки из кости и лосиного рога (рис. 56, 2,14,15,25). Некоторые из них (изогнутые) могли применяться и для плетения (рис. 56, 12) [Давидан О.И., 1966. С. 106. Рис. 2, 1-7]. Острия с затупленным краем (рис. 56, 11,20), возможно, служили для обработки волокнистых растений [Горюнова Е.И., 1961. С. 103]. Расколотые трубчатые кости с заполированной от работы поверхностью (рис. 56, 22,26) использовались в кожевенном производстве (тупики, лощила) [Дубынин А.Ф., 1970. Табл. 7, 15,16; Давидан О.И., 1966. С. 105]. Костяные иглы схожи с проколками, но отличаются от них наличием ушка (рис. 56, 10,13). Помимо костяных игл сохранилась также одна железная игла. Для хранения железных игл служили костяные игольники - полые птичьи кости с двумя отверстиями для подвешивания в средней части (рис. 56, 16,17). В коллекции насчитывается 5 таких игольников. Некоторые исследователи считают подобные предметы юрками ткацкого станка [Левашова В.П., 1956. С. 58; Гуревич Ф.Д., 1981. С. 102]. Помимо целых изделий на городище найдены заготовки - опиленные куски кости и рога (рис. 56, 19,21,23,24). Неясно назначение предмета с двумя отверстиями, изготовленного из лосиного рога (рис. 56, 27) и некоторых других (рис. 62, 9-11).

В коллекции имеются 5 удил и разрозненные части упряжи. При систематизации материала использована классификация А.Н. Кирпичникова. Удила. Тип. 1. Представлен одним экземпляром (рис. 57, 1) с длинными металлическими псалиями и подвижными кольцами. Получил распространение в IХ-ХI вв. Сарский экземпляр А.Н. Кирпичников склонен датировать Х в., обращая внимание на характерную деталь: псалии винтообразно закручены и увенчаны шишечками [Кирпич- // (С.138) ников А.Н., 1973. С. 14,89. № 22]. Этот тип удил был распространен в Восточной Европе на протяжении YII-Х вв. [Сорокин С.С., 1959. С. 150; Федоров-Давыдов Г.А., 1966. Рис. 2], в том числе и у финских племен Поволжья (преимущественно в IХ-Х вв.) [Архипов Г.А., 1973. С. 51. Рис. 67, 5]. Тип IV (1 экз.; рис. 57, 3). Состоят из двух подвижных звеньев и двух подвижных колец. Отличительной чертой сарского экземпляра являются крученые кольца. Эта

Рис. 57. Сарское городище. Удила.

(С.139) особенность известна на аналогичных вещах в Скандинавии, для которой Я. Петерсен выделяет такие удила в особый тип, считая крученые кольца ведущим признаком [Petersen I., 1951. S. 17. Fig. 13]. На территории Древней Руси удил с кручеными кольцами А.Н. Кирпичников не отмечает. Дата сарской находки, по А.Н. Кирпичникову, - Х в. Однако удила, аналогичные сарским, встречены и в погребении 1 Кочкинского могильника, который относится к YI-YIII вв. [Дубынин А.Ф., 1966. С. 68. Рис. I, 11]. Тип IYа (1 экз.; рис. 57, 2). В отличие от предыдущего типа, помимо больших колец имеет пару маленьких: по одному на концах грызла. Большие кольца, так же как и у типа IV, сделаны из крученого дрота. А.Н. Кирпичников считает тип IYа характерным для финно-угорских племен Северо - Восточной Руси. Общая датировка этих удил применительно к материалам Древней Руси - IХ-Х вв. [Кирпичников А.Н., 1973. С. 17]. Интересны удила, найденные в могильнике Сарского городища (погребение 6). Отличительная их черта - жесткие кольца, образованные изгибом грызла (рис. 57, 4). Псалии, как отдельный составной элемент конструкции, отсутствуют. Кольца образованы согнутым вдвое металлическим прутком прямоугольного сечения с последующей сваркой двух половинок и отковкой крюка для соединения с другим эвеном. У кочевников Приуралья и Южной Сибири подобные удила были распространены в VI-VII вв. [Мажитов Н.А., 1981. С. 25. Рис. 13, 12]. Среди древностей финских племен Поволжья такие удила встречены в Безводнинском могильнике, где они датируются VII в. [Краснов Ю.А., 1980. С. 78. Рис. 53, 2]. На основании аналогий сарский экземпляр следует отнести к концу VII - началу VIII в. Еще одни удила найдены в обломках. Их тип установить не удалось. Сохранился также обломок костяного псалия с прямоугольным отверстием для ремня (рис. 62, 12). Целый экземпляр этого типа с иным оформлением концов встречен на Тимеревском селище [Дубов И.В., 1982. Рис. 14, 8]. Обломок стремени, (рис. 58, 3) слишком мал для определения типа. Судя по округлости подножки, оно относится к типам I-III, по классификации А.Н. Кирпичникова, и, следовательно, датируется в рамках IХ-ХI вв. [Кирпичников А.Н., 1973. С. 45. Рис. 29]. К этому же периоду относится и плеть, часть рукоятки которой сохранилась в коллекции (рис. 58, 1) [Кирпичников А.Н., 1973. С. 72.73]. К деталям конской сбруи относится бронзовый ременной разделитель. Основная его часть состоит из трапециевидного в сечении кольца с вписанной в него ажурной крестообразной фигурой типа "сегнерова колеса" с круглыми большими отверстиями по лопастям. С внешней стороны на небольших прямоугольных отростках ромбического сечения находятся три приемника для ремней подпрямоугольной формы (рис. 58, 2). Точных аналогий этой вещи найти не удалось. К упряжи, возможно, относятся и некоторые крупные железные т.н. подпружные пряжки прямоугольной, трапециевидной и овальной формы (рис. 58, 4-7). На городище также найден один ледоходный конский шип [Эдинг Д.Н., 1928. Табл. X, 4]. // (С.140)

Будет продолжено